Грэхем МакНилл 
Алый король

Warhammer 40000 – 

Warhammer 40000: Ересь Хоруса – 44

Ересь Хоруса – 44

«Ересь Хоруса»: 2019
Аннотация

После сожжения Просперо примарх Магнус Красный таинственным образом переправил Тысячу Сынов на Планету Чернокнижников в глубинах Ока Ужаса. Там, вдали от событий, тревожащих остальную Галактику, Циклоп с безразличием взирал на разгорающуюся Ересь магистра войны. В поисках смысла жизни Алый Король всецело посвятил себя сохранению знаний из великих библиотек Тизки, надеясь, что человечество вновь поймет важность просвещения. Но сыны Магнуса уже замечают происходящие с ним изменения. Душа их примарха расколота, его разум и воспоминания понемногу растворяются в круговоротах варпа. Есть лишь один способ восстановить Циклопа: если его воины сумеют вернуться на места их величайших триумфов и трагедий, Губительные Силы заново коронуют Алого Короля.

Warhammer 40000: Ересь Хоруса

Грэм Макнилл
Алый король

Действующие лица

Примархи

Магнус Красный — примарх Тысячи Сынов
Лоргар — примарх Несущих Слово

XV Легион, Тысяча Сынов

Азек Ариман — главный библиарий
Амон — советник примарха
Хатхор Маат — адепт Павонидов
Собек — советник Аримана
Менкаура — адепт Корвидов
Санахт — адепт Атенейцев
Толбек — адепт Пирридов
Игнис — адепт ордена Погибели

VI Легион, Космические Волки

Бёдвар Бъярки — рунный жрец Тра
Свафнир Раквульф — творец скорби Тра
Ольгир Виддоусин — щитоносец
Гирлотнир Хельблинд — щитоносец
Харр Балегюр — берсерк

Граждане Империума

Малкадор Сигиллит — регент Терры
Йасу Нагасена — Избранный, Гончая Малкадора
Дион Пром — Странствующий Рыцарь, бывший главный библиарий Ультрамаринов
Антака Киваан — бывший библиарий Гвардии Ворона

Умвельт Икскюль — кибертеургист, Тагмата Омниссия
Креденс Аракс — магос Механикума, повелитель «Урсараксов»
Зайгман Виденс — магос Механикума, статистик-прогностикатор
Виндикатрица — инфокузнец боевых автоматонов-вораксов

Цезария Лавентура — страж Камити-Соны
Госпожа Веледа — картомант
Ямбик Сосруко — мигу, сын госпожи Веледы
Лемюэль Гомон — бывший летописец
Камилла Шивани — бывший летописец
Чайя Парвати — выжившая с Просперо

Однажды вечером в этт аскоманнов пришел годи-изгой. Хотя вслед за вороньими провидцами неизменно являлись бедствия — бедовые звезды, — вождь, разумеется, не выгнал жреца, а пригласил к своему очагу и преломил с ним мозговую кость. Взамен годи поведал старейшине племени о битве, что ярится в сердце каждого воина ледорожденных.
Он сказал: «Слушай внимательно, владыка этта, и знай, что внутри любого из нас сражаются два волка. Имя первому — Зло. Суть его — гнев, зависть, ревность, скорбь, сожаление, корысть, высокомерие, жалость к себе, чувство вины, обида, ложь, гордыня и самолюбие. Имя второму — Добро. Суть его — радость, любовь, надежда, безмятежность, скромность, милосердие, отзывчивость, правда, сострадание и вера.
Вожак аскоманнов думал над словами гостя весь переход луны. Наконец, когда тени убежали от солнца и паковый лед заблестел подобно стеклу, он спросил: «Какой же волк побеждает?»
Годи ответил просто: «Тот, которого ты кормишь».
Из «Былины вышнеземца», неопубликованной книги Ахмада ибн Русте

Время вышло. 
Ночь опускается на Империум, но эта Новая Ночь не станет эпохой тьмы. Она принесет безжалостное просвещение, что заполыхает погребальными кострами обреченного человечества. Столь грозное сияние уже отбрасывает две тени, воюющие между собой в каждой душе. Тиранический мрак борется с освобождающим светом, и исход подобной схватки служит истинным мерилом для любого героя. 
Что же насчет меня? 
Хороший ли я? 
Верю, что да, но могу ли я полагаться на веру? 
В промежутках между расспросами Малкадора и требованиями Дорна я брожу по берегам подземного озера за особняком, явно построенным для существа моих размеров, и гляжу на свое отражение в темных водах. 
Но действительно ли то меднокожее создание, что смотрит в ответ, есть я? 
Такой вопрос занимал меня большую часть времени, прошедшего с тех пор, как я сломал золотые двери и затем попытался исправить нанесенный ущерб. 
Данная сущность — ипостась меня, Магнуса. 
Хотя бы в этом я не сомневаюсь. 
Приятно думать, что здесь находится моя хорошая часть — пожалуй, даже лучшая. Тот, кому принадлежит это отражение, наделен гордостью, благородством и интеллектом в идеальных пропорциях. Пыл его души смягчен пониманием того, что всегда есть чему поучиться и всегда найдется кто-нибудь умнее тебя. 
Со временем мне стало ясно, что я — лишь один из аспектов Магнуса Красного. 
Мое тонкое тело, сокрушенное Волчьим Королем, подобно рухнувшей статуе разлетелось множеством осколков по волнам Великого Океана. Интересно, прочие фрагменты Алого Короля думают о себе так же? Известно ли им вообще о существовании других ипостасей? Или же любой из них мнит себя единственным и, что следует из подобной интерпретации, исключительным? 
Возможно. Но, несомненно, все они должны признавать, что тот, кто обитает на вершине циклопической башни в безымянном мире на просторах эмпиреев — именно то целое, от которого откололся каждый из нас. 
Высокоумные вопросы, на которые нет простых ответов… Так или иначе, мне больше нечем занять себя, пока я в одиночестве сижу на стылом озерном берегу и обдумываю последовательность событий, приведших меня сюда. 
Мыслями я неизменно обращаюсь к Хорусу. 
Мой брат превратился в нечто чудовищное, совершенно нечеловеческое, однако мне хочется увидеть его. Я мечтаю, чтобы над головой у меня светились звезды, а не слой биолюминесцентной породы во много километров толщиной. Я жажду вернуться в уютную реальность эпохи, где вселенная подчинялась логике. 
Но мне становится все сложнее отделять реальность от вымысла, и с каждым днем я все сильнее сомневаюсь, что между ними есть разница. 
Мы смотрим на бытие через мутную завесу. 
Мы воображаем, что подчиняем наши убеждения строгим принципам — говорим себе, что верим лишь тому, в истинности чего вполне убедились сами. Это добровольный самообман. Чем шире становится наш кругозор, тем больше та часть представлений о Вселенной, которую мы неизбежно принимаем из чужих рук. Наши воззрения почти в каждом аспекте определяются позицией научных или иных авторитетов. 
Я разжевываю данную тему, чтобы вы безошибочно поняли, почему мы — легион Тысячи Сынов — решили, что познали истинную суть реальности. 
Мы поверили в это, потому что так нам сказал Император. 
Какими наивными мы кажемся теперь. 
Но легко догадаться, почему мы доверились Ему. 
Мой отец творил жизнь из безжизненного, из ничего создавал нечто. По Его воле фантомы сознания возникали вокруг потенциальных центров мышления, которых не существовало до того, как Он велел им появиться. Великолепное достижение, не имеющее аналогов в истории человеческих свершений. 
Однако великолепие само по себе не означает непогрешимости. 
Даже память, самый ненадежный из рассказчиков, зависит от воспоминаний других. Настоящая истина вторична по сравнению с истиной общепринятой. Все это я говорю затем, чтобы вы, будущие читатели мемуаров о нынешней великой войне, оградили себя от излишней доверчивости осознанием того, что не все правды равны меж собой. 
Но мне удалось отыскать одну неопровержимую истину: 
«Из старых друзей получаются злейшие враги». 

Часть первая: Взвешивание сердца

Глава 1: «Торкветум». Темелуха. Выбирай с умом

С горизонтом что-то не так, — сообщил Хатхор Маат, и Ариман ощутил давление пси-силы адепта Павонидов. Тот изменил биологические процессы в своем организме, чтобы лучше приспособиться к дезориентирующим видам на изумительной орбитальной станции.
— О чем ты? — уточнил Азек.
— О том, что его тут нет.
Хатхор лишь немного покривил душой: горизонт здесь имелся, но его не сразу удавалось найти.
«Торкветум» представлял собой открытую решетчатую сферу из девяти сцепленных, непрерывно движущихся колец диаметром от тридцати шести до пятидесяти четырех километров. Ранее, при наблюдении через окулюс на мостике «Кемета», объект показался невероятно хрупким, однако по размерам он не уступал орбитальным верфям Калта.
Сейчас шестеро легионеров стояли на краю мерцающего леса варп-лопастей, что тянулся по внутренней поверхности экваториального кольца. Сюда их доставила «Грозовая птица» с ястребиными крыльями, пилот которой удачно выбрал вектор подхода и выровнял скорости.
Отсюда воинам казалось, что ореол, дугой уходя ввысь, утончается над ними и, достигнув высшей точки, начинает утолщаться на спуске. Все кольца имели совершенные пропорции, а в центре медленно вращающихся концентрических кругов находилась бронзовая сфера, скрепленная с ними стержнем, который проходил через ее полюса.
Теоретически пост-людям в силовых доспехах не грозило головокружение, но невозможная структура орбитальной базы испытывала этот тезис на прочность. Даже Люций из Детей Императора и атенеец Санахт, оба превосходные мечники, двигались с осторожностью.
Толбек, адепт Пирридов, напоминал сжатую пружину; его растущая мощь стремилась вырваться наружу. Собек, корвид-практик Аримана, держался рядом с господином, стараясь скрыть свои затруднения с ориентацией в пространстве.
Похоже, трудностей не испытывал только Менкаура: почтенный боевой провидец наслаждался пребыванием в столь беспокойной обстановке.
— Восхитительный объект, — заявил он, когда на километровой высоте бесшумно проскользнула конструкция из хрусталя и бронзы — линзы-окулюсы, покрытые слоем пси-резонаторов.
Кивнув, Азек прочел мантру Корвидов и направил свое сознание в нижние Исчисления. Неприятные ощущения в животе ослабли, но не сильно.
— Верно, — согласился он, подняв взгляд к исполинскому круговороту варп-энергии посреди межзвездной пустоты, на фоне которого неподвижно висела сетчатая громада «Торкветума». — Однако его хозяева выбрали для наблюдения исключительно опасный феномен.
— Око Ужаса, — прошептал Менкаура, и его слова отдались в шлеме Аримана подобно проклятию.
— Удивительно знакомое название, хотя я точно уверен, что не слышал его до сих пор.
— Именно так, — отозвался провидец. — Как будто данная область космоса всегда носила такое имя, но решила объявить его лишь теперь.
— Интересная теория, — сказал Ариман. — Думаю, лучше обсудить ее после завершения миссии.
Казалось, что кольца «Торкветума» открыты пустоте. На деле же их окружало сдерживающее поле невиданных для Азека размеров, которое не позволяло улетучиться воздушной оболочке станции и в какой-то мере укрывало ее от воздействия Ока. На каждой поверхности сверкали эфирные призраки — мерцающие образы, различимые только боковым зрением. Они исчезали, как только воины замечали их.
— Саму структуру назвали неправильно, — произнес Собек, в омедненном визоре которого отражался тошнотворный варп-свет. Багряный доспех легионера напомнил Ариману о бликах заката на пирамидах Тизки — настоящих, а не тех каркасах-скелетах, разбросанных по истерзанным молниями пустыням их нового убежища.
— То есть? — спросил Толбек. Опустившись на одно колено, он приложил ладонь к металлической обшивке. Вокруг черной латной перчатки вспыхнуло голубое пламя, и его языки поползли вперед, словно змеи в поисках добычи.
Собек взмахнул посохом-хекой из слоновой кости с резным навершием в виде множества глаз.
— Она больше похожа не на торкветум, а на колоссальную армиллярную сферу. Примитивную гелиоцентрическую модель небосвода из нескольких колец, служащую для расчета звездной долготы и широты.
Азек обошел своего практика и встал на колени у пятиметрового фокального отверстия в экваториальном кольце. Несмотря на километровую ширину и стометровую толщину, оно выглядело безумно хрупким при стремительном движении в пустоте.
Проем со вставленными в него линзами идеально точно обрамлял бронзовый шар в далеком центре «Торкветума». Вокруг сферы, имевшей ровно пятнадцать километров в диаметре, грациозно вращались геоцентрические кольца станции.
Ариман видел, что шар находится под ним, но желудок воину скручивало так, словно он падал вверх.
— Если это наблюдательный пункт, где же наблюдатели? — Толбек погасил огонь на латной перчатке. — Мы в условленном месте, но нам нельзя долго оставаться в открытом космосе, где псы Русса могут почуять наш след. Защититься от них мы не сумеем.
Искусство Пирридов было самым неизящным из всех пси-дисциплин легиона, однако неизбежные перемены в Великом Океане возвышали этот орден. Пока пророческий дар Корвидов слабел, повелители пламени набирали силу.
Но, при всей бесцеремонности Толбека, Азек мысленно соглашался с ним. Ранее станция ответила на приветствие «Кемета» только двоичным сигналом, без вокс-передачи или пикт-канала.
Им передали набор координат и точное время встречи.
Испытав резкое предощущение, Ариман выпрямился. Тут же в изгибе кольца открылась панель, до сих пор сливавшаяся с обшивкой, а за ней стала видна идущая под странным наклоном лестница из полночно-темного мрамора с сапфировыми прожилками. Санахт выхватил клинки из ножен; Шакал и Сокол блеснули черным и белым. Люций обнажил меч на долю секунды быстрее, и его омерзительный кнут рассек воздух, извиваясь подобно змею.
— Может, это они? — спросил Собек.
Моргнув, Азек преодолел иллюзию того, что ступени в проеме каким-то образом вогнуты. Из отверстия меж тем появилась группа созданий, сверкающих хромом и черным глянцем. Их яйцевидные керамические головы не имели отличительных черт, кроме печатей-клейм по центру, отливающих ярким ртутным блеском. Знаки не повторялись, и Ариман заметил в их композиции примитивные готические нотки.
«Возможно, это имена, взятые у семидесяти двух демонов из Свитка Бафомета?»
— Ну, конечно же, — произнес Менкаура, обернувшись к Санахту. — Теперь понятно, почему твоим Атенейцам не удалось прочесть мысли тех, кто отправил сигнал.
— Роботы? — Хатхор Маат окинул взглядом автоматонов с фарфоровыми черепами. — Они прислали роботов?
Издевка в его тоне Азеку была знакома даже слишком хорошо: после сожжения Просперо она, казалось, стала неотъемлемой частью этого голоса.
Машины направились к легионерам; плавность движений автоматонов указывала, что создавали их с любовью и мастерством. Абсолютная целеустремленность роботов напомнила Ариману о поединке Люция с Санахтом — о мгновении перед решающим ударом покрытого шрамами мечника.
Внутри существ пылал черный огонь, открытый для пророческого взора Азека.
Он покачал головой:
— Это не роботы.
«Ёкай».
В одном из символов Ариман распознал термин, который в языке давно сгинувшей империи Старой Земли обозначал какое-то мифическое создание, но глубинное значение сигила ускользало от воина.
Атхарва подсказал бы ему. Противоречивый брат-корвид всегда живо интересовался легендами Драконьих Народов. Он поведал бы товарищам все, что касалось ёкаев: этимологический анализ слова, народные предания и разнообразные любопытные мелочи, известные лишь посвященным.
Но Атхарва покинул легион десятки лет назад, чтобы присоединиться к Крестоносному Воинству, и сейчас почти наверняка сидел в каком-нибудь каземате на Терре. Возможно, ему еще повезло — он избежал унизительного урока, преподанного Волками. Остальные бойцы Тысячи Сынов носили позор поражения, будто саван, и Алый Король пока не приказывал им снять траур.
«Да и прикажет ли вообще?»
Понятно было, почему Хатхор Маат презрительно окрестил девятерых ёкаев «роботами». Творец придал им идеальный человеческий облик, но тела, каким позавидовал бы мифический царь мирмидонян, все же оставались механическими, выполненными из вороненой стали. Помимо эфирных энергий, что пылали в черепах созданий, Азек видел неудержимую силу, сокрытую в их изящных руках и стройных ногах.
— Если они не роботы, то кто же? — поинтересовался Люций, неспособный разглядеть мощь варпа внутри ёкаев.
— Может, нечто вроде гойлемов Шести Разделов? — предположил Собек.
— Они не примитивные и не бесформенные, — возразил Ариман.
— Нечто гораздо большее, чем роботы, — добавил Санахт. В полированном серебре его маски-черепа отражался потусторонний огонь автоматонов. — Скорее похожи на тутелариев, которых поместили в совершенные тела-сосуды.
— Тутелариев? — злобно переспросил Толбек, крепче сжав рукоять меча, обтянутую змеиной чешуей. Линзы его шлема полыхнули нематериальным пламенем.
— Что такое «тутеларий»? — поинтересовался Люций. Его кнут подергивался в предвкушении скорой расправы.
Амон не советовал брать сына Фениксийца на нынешнее задание. Последнее время Азек редко поддерживал приближенного Магнуса, но в этом случае поначалу согласился с ним. Лишь затем, наблюдая, как чудовищный мечник прорубается через хрустальный лес к башне Санахта, Ариман понял, как тесно судьба Люция связана с уделом Тысячи Сынов.
«Любая деталь имеет значение».
— Варп-сущности, — пояснил Менкаура. — Доброжелательные спутники, по крайней мере, таковыми мы их считали, призванные из Великого Океана, чтобы усилить наши способности, помочь в прозрении будущего или разгадке тайн.
— Дай угадаю: они обернулись против вас?
Адепт Корвидов кивнул.
— Совершенно верно. Как ты узнал?
— Пес сидит на привязи, пока не вспомнит, что он волк, — сказал Люций, сжав пальцы на рукояти клинка. — Нам ждать неприятностей?
— Не думаю, — ответил Азек, изучив формулу-инвокатус, вытравленную вокруг ярких символов. — Наши тутеларии могли появляться и уходить по своей воле, а эти духи принуждены к подчинению.
— Значит, наблюдатели с «Торкветума» намного осторожнее нас прежних, — заметил Менкаура.
Когда ёкай остановились перед гостями, Ариман подавил желание подняться в одно из более воинственных Исчислений: после событий на Просперо его природное любопытство сменилось подозрительностью. Азек ждал приветствия в той или иной форме. Системы доспеха могли переводить двоичный язык достаточно быстро для нормального общения, но, пока легионер готовил фразу на машинной речи Механикума, из проема в кольце появилось еще одно существо.
Невысокая женщина обладала точностью движений, недоступной даже Санахту. Носила она простую храмовую рясу шафранного цвета, перетянутую черным кушаком. Черты открытого андрогинного лица выдавали в ней схимницу; с затылка выбритой наголо головы спускались три заплетенные пряди, достигавшие колен.
Один глаз незнакомки закрывало бельмо, в другом кружилось разноцветье, схожее с топливной пленкой на воде. Выходит, женщина практиковала искусства — она владела могучим даром, но потусторонние энергии все равно изменили ее тело.
Ёкай расступились, и отшельница низко поклонилась.
— Приветствую, странники, — произнесла она. — Я — Темелуха, госпожа тартарухов.
Командир легионеров вернул поклон.
— А я — Азек Ариман… — Он едва не добавил «достойный сын Магнуса Красного», но удовольствовался другим вариантом: —…воин Алого Короля.
Женщина улыбнулась, сделав вид, что не обратила внимания на запинку.
— Моему ордену ведомо о тебе и Магнусе Красном. Имя твоего владыки разносится по Великому Океану.
Насторожившись, Азек постарался скрыть удивление.
— Тебе известно, зачем мы прибыли сюда?
Темелуха вновь поклонилась и указала на оставшийся открытым проход.
— По той же причине, что и все путники, которых интересует «Торкветум». — Ее глаз под пеленой варпа сверкнул колдовским огнем. — Вы ищете ответов у Железного Окулюса.

Шагнув за ведьмой и автоматонами в проем, Ариман испытал мучительное чувство смещения — всплеск желчи в животе, как при резком выходе звездолета из Великого Океана. Авточувства брони завизжали помехами: доспех пытался вывести на визор хоть какое-то изображение. Восприятие Азека исказилось в каждом аспекте.
Охваченный неистовым головокружением, легионер крепче вцепился в посох-хеку. К глотке подступил рвотный спазм; разомкнув крепления шлема, Ариман сорвал его с горжета и судорожно втянул воздух.
— Восстанови равновесие своих элементов, и ощущение уйдет, — сказала Темелуха.
Азек просто кивнул, опасаясь брякнуть какую-нибудь глупость: его мысли рассыпались, будто брошенные кости для гадания. Легионер направил разум в упорядоченные формы нижних Исчислений и только затем открыл глаза.
У него сразу же перехватило дыхание. Он стоял в центре стеклянной платформы, что висела внутри бесконечно развертывающегося тессеракта хрустальных лестниц. Ступени поднимались, спускались или пересекались под немыслимыми углами, нарушая все законы перспективы, как на мифических картинах Нидерлантийского Рыцаря.
Где-то вдали по лестницам нескончаемо взбирались усталые люди, но Азек быстро потерял их из виду, запутавшись в искаженных ракурсах и головокружительных отражениях. Картина вызвала у Аримана неясную меланхолию; стряхнув ее, воин огляделся.
На каждой из девяти сторон прозрачной площадки возвышался ёкай. Такое их расположение создавало символ Тутмоса — действенный оберег от пси-прозревания, прикрывающий тех, кто находится внутри.
Азека окружали его спутники. Все они, кроме Люция, так же тяжело перенесли внезапную смену обстановки. Собек стоял на коленях, широко распахнув глаза и закаменев всем телом. Шлем он стянул.
+Собек?+ мысленно окликнул его Ариман.
Практик кивнул и поднялся на ноги, помогая себе посохом с резным навершием. Лицо воина перекосилось и оплыло, кожа побледнела.
+Собек?+ повторил Азек. +Ты готов к бою?+
+Да,+ подтвердил легионер, нагибаясь за шлемом.
Ариман отвернулся от него, услышав в сознании вкрадчивый, неуловимый пси-шепот Санахта.
+Видишь письмена у нас под ногами?+
Азек опустил взгляд. В толще стекла вились золотые строчки, дрожащие, словно под водой.
+3аклинания?+ предположил Ариман. +Я не знаю таких.+
+Посмотри внимательнее,+ не отступал мечник.
Усилием воли Азек попытался удержать внимание и изучить формулы, плавающие под стеклом, но они не поддались прямой интерпретации. Медленно выдохнув, он поднялся в третье Исчисление и вновь обрел ясность, мысленным взором различая знакомые фрагменты.
+Начертания атенейцев?+
+Применяя вариации подобных чар, мы создаем иллюзии в сознании врагов,+ с почти незаметным кивком ответил Санахт. +В настолько невероятном месте нам не следует принимать за чистую монету даже то, что кажется неоспоримо реальным.+
+Хороший совет.+
Подняв глаза, Ариман увидел за краем платформы колоссальные парадные лестницы, каждая ступень которых возникала именно в то мгновение, когда на нее падал взгляд.
В отличие от перекрывающихся соседок, они тянулись прямо, как стрела, на несколько сотен метров вперед и сходились к восхитительному зданию — пышно расписанному храму с многоярусной башней, уровни которой разделялись перевернутыми карнизами. По центру главного фасада, монолитного, серебристо-нефритового, украшенного колоннами, находились черные ворота из лакированной древесины. На всех этажах в каждом углу крыши несли стражу каменные драконы, и при виде их Азек еще раз пожалел, что не разделял энтузиазма Атхарвы в отношении культур Старой Земли.
— Что это? — спросил Ариман.
— Перед тобой Киаунг, Серебряный Шатер, где пребывает Железный Окулюс, — пояснила Темелуха. — Вы здесь ради него.
Женщина сама не подозревала, насколько она права, но Азек предпочел не раскрывать ей, зачем именно направил сюда своих воинов Алый Король.
Легионер кивнул ей.
— Мы готовы.
Взбираясь по ступеням рядом с Темелухой, он пытался развеять чары, наведенные письменами в площадке внизу, но по-прежнему видел только бесчисленные изменчивые лестницы и нависающий над ними храм. Для создания подобной фантасмагории требовалась великая мощь, и Ариман внимательнее пригляделся к предполагаемому творцу иллюзий.
Кожа схимницы давно не видела солнца. Ее загадочный глаз служил доказательством превосходного контроля над псионическим даром: чтобы сохранить человеческий облик и рассудок после такой мутации и ее неизбежных последствий, требовалась неописуемая сила воли.
Вслед за Азеком поднимались двумя колоннами его бойцы. Слева шли Собек, Хатхор Маат и Санахт, справа — Менкаура, Толбек и Люций. С боков их окружали ёкай; варп-сущности, скованные с механическими телами, трепетали подобно пламени в присыпанном горниле. Несмотря на ужасающее предательство тутелариев, разрушившее оборону Тысячи Сынов в битве за Просперо, Ариман до сих пор скучал по утешительным касаниям Аэтпио.
— Можно задать вопрос?
— Конечно, — отозвалась женщина, — но все нужные тебе истины хранит Железный Окулюс. Боюсь, я не способна заменить его.
— Честный ответ, — с кратким поклоном отозвался Азек, — однако я не готов его принять.
Темелуха улыбнулась.
— Спрашивай, и я постараюсь тебе угодить.
— Ты назвалась «госпожой тартарухов», — произнес Ариман, указывая на здание вверху. — Такое имя указывает на то, что ты играешь роль стража.
— Значит, магистр Азек, ты читал «Ахмимский завет Ездры», — сказала женщина.
— В сириакском переводе, много лет назад, — пояснил легионер, осознав, что собеседница говорит утвердительно. — Жаль, но эта копия погибла.
— Когда Волки принесли огонь?
Ариман кивнул.
Падение Просперо оставалось кровоточащей раной в его сердце, однако боль Азеку причинял не сам факт разрушения планеты, а понимание кошмарной величины утраты. Бездонные хранилища жизненного опыта и сведений, добытых тяжким трудом, обратились в пепел так же, как бесценные тексты Персеполя. Тысячелетия накопленной мудрости исчезли, вырванные из бытия умышленным актом интеллектуального вандализма.
— Гибель Просперо — потеря не только для Тысячи Сынов, но и для всего человечества, — заявил воин, и мучительная скорбь едва не разбила ему сердца во второй раз.
— Железный Окулюс учит нас, что знание не исчезает бесследно, — не сбиваясь с шага, отозвалась Темелуха. — Порой оно тускнеет, как давние предания, утонувшие в трясине памяти и забытые всеми, кроме редких виршеплётов, но затем нужда в нем возвращается, и знание вновь воспаряет в грезах людей.
— Весьма поэтично, однако ты не ответила на мой вопрос.
— Ты ни о чем не спрашивал, — заметила женщина.
— Ладно, — признал Ариман. — Так что же, Железный Окулюс — твой пленник?
Темелуха улыбнулась.
— Ездра в своих писаниях утверждает, что тартарухами когда-то называли ангелов, которых мстительный бог расставил у врат адской тюрьмы, чтобы запертый там могучий дьявол не вернулся на землю.
Сказав это, женщина взглянула на Азека с видом исследователя, который прочел слишком много приукрашенных историй, и преувеличения древних его уже не впечатляют.
— И снова ты уходишь от ответа.
По лицу Темелухи промелькнула тень раздражения: очевидно, схимница не привыкла к гостям, въедливо изучающим каждое ее слово. Судя по всему, легионеры-ученые Тысячи Сынов сюда еще не заглядывали.
— Да, Железный Окулюс прикован к «Торкветуму», но не нашими руками.
— Выходит, кто-то заточил его здесь?
— Возможно, однако Железный Окулюс никогда не рассказывает о себе.
— А вы спрашивали?
— Зачем нам это?
— Чтобы узнать, — произнес Ариман. — Превратить неведомое в известное. Мне кажется немного неосторожным доверять речам настолько могучего узника, не имея представления о том, почему его посадили в темницу.
— Мы верим, что наше дело правое, — возразила Темелуха.
— «Верите»? — переспросил Азек, не скрывая яда, что копился в нем со дня гибели Просперо. — Да любая религия твердит, что добродетель состоит в отказе от вопросов, слепом принятии догм и признании чего-либо священным лишь потому, что так решили в прежнюю эпоху более просвещенные души!
— Ты не веришь, что обретешь ответы на свои вопросы? Тогда что привело тебя сюда?
— Дело не в вере.
— Тогда в чем же?
— Я здесь по воле Алого Короля, — бросил Ариман в тот момент, как они добрались до верха лестницы, приблизившись к величественному Серебряному Шатру.
Вымощенную булыжником площадь перед храмом покрывал иней, откуда-то летели шквалы блестящего снега. Оседая на броне Азека, белые хлопья сверкали еще одно неуловимое мгновение и таяли, слезами стекая по керамиту.
Гостей ждали еще восемь тартарухов, адептов в просторных темно-синих рясах с вышитыми над сердцем знаками. Ни один сигил не повторялся. По обнаженным рукам жрецов вились татуировки: смешения фрактальных спиралей, числовых последовательностей и рекурсивных лабиринтов.
Их, как и Темелуху, коснулся варп. Каждый из тартарухов ослеп на один глаз, но другое око стало всевидящим. Уловив символизм такой мутации, Ариман спросил себя, известно ли адептам о том, какое значение ей придавали на Просперо. За первой мыслью мгновенно пришла вторая: «Не появлялся ли тут Магнус Красный?»
Слева и справа от легионеров, выстроенные, будто на плацу, стояли четкими рядами сотни ёкаев. Автоматоны не двигались, лишь пылало эфирное пламя внутри их корпусов. Темелуха зашагала между шеренг механических тел-носителей, и другие жрецы присоединились к ней.
Представляться никто не стал, что нисколько не разочаровало Азека.
Черные лакированные ворота распахнулись перед женщиной. За порогом, в колонном зале из порфира и нефрита, плясали отраженные блики холодного света.
Последовав за госпожой тартарухов, Ариман увидел, что внутри Серебряного Шатра расположено множество хрустальных витрин; обстановка напоминала выставку трофеев в музее завоеваний. Легионеры разошлись по чертогу, с научным интересом изучая образцы. Порой им попадалось искусно сработанное оружие или артефакты нечеловеческого происхождения, по основу коллекции составляли уродливые скелеты.
Пробираясь между стендов, Азек поражался непредставимому разнообразию экспонатов. Интуитивно он понимал, что в зале находится лишь малая доля объектов, собранных на станции.
Ариман углубился в храм, переводя взгляд с одной удивительной редкости на другую. Вот поблескивает эндоскелет, увенчанный серебряным шлемом-черепом со светящимися зеленью глазами и руной из геометрических фигур на лбу. А вон там расставлены несколько членистоногих созданий с биомеханическими конечностями-ходулями. Здесь, в инкрустированных самоцветами вакуумных сосудах, мерцает сияющая дымка. Чем дальше проходил воин, тем очевиднее ему становилось, что внутренние пропорции Шатра чуточку неправильны.
Словно сады Кериады из камней и выбеленного песка, созданные по точным указаниям из «Сакутэйки», выставка показывала или скрывала части себя в зависимости от позиции наблюдателя. То, что Азек замечал с одной точки, он не видел с другой, но там перед ним представали совершенно новые экспонаты.
Возможно, здесь все-таки располагалась полная коллекция Киаунга. Требовалось лишь найти нужное место в мультипространственном зале, чтобы разглядеть ее целиком.
Ариман задержался перед стендом с изысканными латами бело-костяного цвета. Судя по гладкости очертаний доспеха, его изготовили эльдары; легионер чувствовал безмолвную, нестареющую ярость, запертую внутри брони. Кроваво-красный плюмаж шлема, сделанного в виде морды воющего призрака, свивался на одном из наплечников, как приготовившаяся к броску змея.
За другим плечом создания висело длинное трепещущее копье, а в окровавленной латной перчатке оно сжимало трехклинковое метательное оружие. Даже не прибегая к провидческому зрению, Азек догадался бы, что для связанного с доспехом существа нет ничего страшнее неподвижности.
— Что это за место?
— Напоминание о том, что не всем искателям знания суждено его найти, — ответила Темелуха.
Постучав по хрустальной панели посохом-хекой, Ариман ощутил, как сильно жаждет его смерти остервенелый дух внутри.
— У вас тут эльдар.
— Верно, — согласилась женщина. — Неупокоенный мститель, пожиратель душ из ранней эпохи Грехопадения. Эльдарские колдуны, хозяева этого существа, направили его сюда с приказом уничтожить Железный Окулюс. Они потерпели неудачу.
— Вы убили их?
— То, что живет в сем доспехе, никогда не сгинет по-настоящему.
Азек достаточно хорошо изучил мифологические циклы эльдаров и знал, что их боги-воины неизменно возвращаются в час нужды.
Наклонившись к прозрачной камере, он произнес:
— Твои сородичи вымирают, и тебе не спасти их.
Дух брони забился в оковах, но варп-чары тартарухов усмирили его неистовство.
В сопровождении Темелухи легионер направился по спирали к центру Серебряного Шатра. Одним глазом он приглядывал за товарищами, которые также двигались в глубь помещения.
С каждым его шагом обстановка вокруг менялась. Одни артефакты пропадали из виду, на их месте возникали другие.
Добравшись до центра храма, Ариман задержался перед закостенелыми останками орка с чудовищно раздутым черепом гидроцефала.
— Откуда у вас такие экспонаты?
Женщина переплела пальцы рук, держа их перед собой.
— Все тайны Серебряного Шатра неведомы даже нам. Моя предшественница считала, что Киаунг показывает нам объекты, извлеченные из тех областей Великого Океана, где прошлое сталкивается с грядущим. По ее словам, каждый посетитель увидит здесь что-то уникальное.
Легионер уловил ложь в ее словах, но времени на расспросы не осталось — они уже вошли в сердце храма.
Над ними возвышалась башня, которую Ариман рассматривал со ступеней. Из восьмиугольной шахты в ее центре струились дрожащие потоки радужного света. Ввысь уходила пара винтовых лестниц, переплетенных двойной спиралью: одна их прозрачного хрусталя, другая из обсидиана.
— Железный Окулюс ждет на вершине, — пояснила Темелуха. — Но по сдвоенным ступеням взойдем только ты и я.
— Мы пойдем одни?
— Так поступают все гости.
Азек оглянулся на собратьев по легиону, ёкаев и адептов-тартарухов в рясах. Воины знали, что делать, и Ариман не нашел причин возражать против того, чтобы в одиночку подняться к плененному оракулу.
Он кивнул Менкауре и Собеку. Практик ответил тем же; его мышцы чуть ли не гудели от едва сдерживаемого напряжения.
Подойдя к винтовым лестницам, Азек понял, что на них выгравированы золотые письмена. Но если начертания на платформе внизу ему почти не удалось разобрать, то этот текст сиял ярко, как люминофор, и читался с легкостью.
«Еще один отголосок Просперо».
На сей раз — напоминание о проспекте, что вел к Дворцу Мудрости в сердце погибшей Тизки. На мраморных плитах той улицы были вырезаны афоризмы самых прославленных участников Великого крестового похода.
Первая хрустальная ступень гласила: «Чем выше мы стоим, тем скромнее должны ходить».
Прочтя надпись на ее обсидиановой соседке, легионер невесело усмехнулся.
«Учась на ошибках других, мудрец исправляет собственные промахи».
— Выбери свой путь, Азек Ариман, — сказала Темелуха. — Но выбирай с умом.
Воин посмотрел вверх, на водопады разноцветного сияния.
И пошел по черной лестнице.
На каждой ступени его ждали новые глубокомысленные изречения. После четвертого шага Азек перестал изучать их — здесь для него не было ничего нового. В какой-то момент музей внизу скрылся из виду, но Ариман этого и ждал — он сразу заподозрил, что его ждет восхождение не только в буквальном, но и в переносном смысле.
Вокруг развернулось уходящее в бесконечность пространство, наполненное углами, неведомыми геометрам, и изгибами, формулу которых не определил бы ни один расчетчик. Азек стал центром обращения для триллиона галактик — горсточек алмазной пыли, растертых по бархату. Мимо них текли реки из света, рожденного на заре самого бытия.
Ариману открылась сокрытая суть Вселенной, тайный лик Творения. Некоторые называли его обителью богов, но Тысяча Сынов именовала это царство «эфиром». Оно было огромным и пустым, однако воин ощущал, что из-за пелены звезд его с рептильной холодностью оглядывают исполинские злобные разумы. Какой-нибудь язычник счел бы, что к нему обратилось божественное око, но не Азек. Уже нет.
Теперь его связывала с материальным миром только лестница, которая спускалась в невообразимые бездны и возносилась к головокружительным высотам. Ступени тоже не были настоящими в привычном понимании слова, но всё, что возможно постичь разумом, следовало относить к миру реального, несмотря на любые возражения со стороны законов физики.
Темелуха поднималась по хрустальной лестнице, и они с Азеком огибали друг друга, как танцоры, отзывающиеся первым нотам аккомпанемента.
«Или гладиаторы в самом начале боя насмерть».
Второй образ вспыхнул очень ярко — хотя варп сейчас благоволил Пирридам, Ариман не полностью утратил провидческий дар. Спрятав эту мысль, псайкер рискнул взглянуть на женщину. Заметила ли она проблеск его предвидения? Похоже, нет.
Продолжая подъем, легионер наблюдал за круговоротом звезд, их жизнью от рождения в гравитационных колыбелях до взрывной смерти. Он видел искорки светлячков — космических цивилизаций, владения которых расширялись и сжимались в мгновение ока; эти расы гибли и забывались еще до того, как Ариман отводил глаза. Древние боги и их бессмертные противники вели по всей Галактике жестокие войны, после которых на ткани пространства-времени оставались кровоточащие рубцы. До того как уплотнилось облако частиц, давшее начало Солнечной системе, возвысилась и рухнула тысяча империй.
— Всё — прах, — почти прошептала Темелуха.
— Это то, о чем я думаю? — спросил Азек, указав на полотно звезд, воплощение красоты природы. — Урок об энтропийной сути бытия? О том, что все в мире гниет и распадается?
— Слишком банально, — с ноткой искреннего упрека ответила женщина.
— Тогда что же?
— Можно сказать, эхо из будущего. Отголосок предупреждения, которому не внимут.
Ариман похлопал себя по наплечнику, где резную голову ворона окружало кольцо со змеевидными отростками — герб Тысячи Сынов.
— Согласно Первому принципу Корвидов, прошлое высечено в камне, а будущее — бесконечно разветвляющаяся река.
— Нет, — возразила Темелуха. — Ты неправ.
Азек остановился и посмотрел госпоже тартарухов в глаза.
— И это говорит мне та, кто стережет оракула?
Потянувшись со своей лестницы, женщина положила ладонь на символ ордена прорицателей. Свет Вселенной угас; пропало и ощущение того, что за легионером наблюдают нечеловеческие разумные создания.
Путников окутала жуткая тишина небытия.
— У меня лишь несколько секунд, Азек Ариман, — обратилась к нему Темелуха. Судя по голосу, она только что осознала нечто и преисполнилась страха. — Не стоило тебе появляться здесь. Уходи и никогда не возвращайся.
— Не могу, — сказал воин, удивленный ее настойчивостью. — Я обязан повиноваться воле Алого Короля.
— Так будет не всегда. Однажды он станет твоим врагом.
— Ты видела такой вариант будущего?
— Да, в числе многих, что показал нам Железный Окулюс.
— Это к делу не относится, — проговорил Ариман, теряя терпение. — Подобные «отголоски грядущего» бессмысленны вне контекста. Прекращай спектакль. Отведи меня к вашему оракулу — поглядим, заслуживает ли он такого звания.
— Как угодно, — отступила женщина, и звезды вновь засияли триллионами немигающих глаз.
— Всё — прах, — повторила Темелуха. — Вспомни это, когда у тебя не останется ничего, кроме пепла и отчаяния.

Глава 2: Оракул. Ёкаи. Проклятие

Люций бродил по залу среди колонн, почти не интересуясь удивительными экспонатами, бездумно обшаривая глазами внутреннюю обстановку храма. Иногда он натыкался взглядом на образцы оружия, но даже лучшие из них казались мечнику слишком чужеродными или безвкусными. Тело воина жаждало действия.
Обычно он превосходно ориентировался на местности, но в Серебряном Шатре пространство словно бы растягивалось, не позволяя выстроить в уме точную схему помещения. Будто бы случайно легионер выбирал дорогу между стендами и время от времени останавливался, делая вид, что изучает какой-нибудь артефакт. Менкаура, Толбек и Хатхор Маат занимались тем же, но с искренним интересом. Собек с того момента, как Ариман ушел наверх, стоял неподвижно, однако Люций чувствовал, что тело практика вибрирует, словно туго натянутая струна.
Увидев, что к нему подходит Санахт — воин, которого он стремился убить на Планете Чернокнижников, мечник широко улыбнулся. Из-за шрамов на лице, нанесенных им же самим, ухмылка превратилась в застывший оскал.
— Ты не разбираешься в здешних экспонатах, — сказал Санахт. — Зачем же рассматриваешь их?
Этот воин Тысячи Сынов был безукоризненным фехтовальщиком, таким же убийцей, как Люций, и мечник поднес ладонь к клинку. Заметив его движение, Атенеец наклонил голову и кончиками пальцев коснулся оголовий своих мечей: левой рукой — правого, правой — левого.
— Однажды мы вновь сойдемся в поединке, сын Фулгрима, но не здесь.
— Тебе повезло, — напомнил Люций. — Если бы не Ариман, твоя голова уже слетела бы с плеч.
Отпрыск Магнуса не попался на удочку.
— Здесь нам ничего не угрожает. Я бы заметил.
— Согласен, видимой враждебности нет. — Воин Третьего легиона повел плечами, не желая ослаблять бдительность. — И это настораживает меня еще больше.
Якобы указывая на особенно впечатляющие экземпляры оружия, Атенеец махнул в сторону ёкаев и безмолвных адептов, которые стояли у основания сдвоенной винтовой лестницы.
— Думаешь, тартарухи опасны?
— Не для меня. — Люций кивнул, подыгрывая соратнику. — А вот сотни роботов снаружи — вполне возможно.
— Это не роботы.
— Уже слышал. Так или иначе, я могу разломать все созданное людьми. — Мечник презрительно фыркнул. — Они даже не вооружены.

Яркий свет, как от вспышки сверхновой, потускнел, и Азек понял, что находится в подземной пещере. Кто-то идеально воссоздал здесь обстановку усредненного храма прорицателей, вплоть до серных паров, струящихся из трещин в обсидиановом полу.
Каверну, словно обитель Спящего-в-Н’кай, озарял красным сиянием широкий столп вулканического дыма, который вздымался из центрального отверстия, окруженного рунической резьбой.
По краям проема на фоне адского свечения были видны силуэты коленопреклоненных фигур: тридцать или около того. Алые клубы мешали Ариману точно сосчитать их, но воин видел, что все существа обнажены, если не считать клювастых масок, как у чумных докторов Старой Земли. Ручейки пота стекали по изможденным телам людей — в таком пекле они медленно поджаривались заживо.
— Кто это?
— Писари Ужаса, — ответила Темелуха.
Лишь теперь Азек разглядел, что справа и слева от каждого человека лежали раскрытые книги, в которых жрецы лихорадочно строчили угольными палочками, зажатыми в обеих руках.
— Пси-проводники, через которых Железный Окулюс делится своими видениями, — добавила женщина.
— И где же ваш могучий оракул? — поинтересовался Ариман.
Я ЗДЕСЬ .
Пси-контакт оказался таким внезапным и интенсивным, что легионер рухнул на одно колено. В тот же миг он призвал кин-щит и поднялся в восьмое Исчисление, собирая силы для битвы. Слова оракула прозвучали так, словно их принес царящий вокруг ураган визжащих голосов, безумных от нескончаемого одиночества.
Азек поднял голову. Идущий из колодца дым развеялся, и перед воином предстал Железный Окулюс — громадный саркофаг, висящий над отверстием на нескольких закопченных цепях.
Примитивная домовина состояла из множества кусков листового металла, скрепленных спайками-рубцами и стальными лентами с заклепками. Она больше напоминала не гроб, а орудие пытки из темнейших эпох массовых гонений.
Ариман ощутил, что в железной клетке заключено мерзостное соединение двух родственных душ, словно бы сплавленных в единое чудовищное целое. В черепе легионера раздавались вопли безумцев — вихрь голосов, отчаянно пытавшихся докричаться. Писари Ужаса еще неистовее заскребли угольными стержнями по страницам; будто одержимые, они исступленно переносили на бумагу толкования видений оракула.
Из глубин безысходности он восстает, блудный сын и падший отец! 
Двуликий воин, что поведет рыцарей тени! 
Тихо! Сам Изгнанник стоит пред нами! 
Еще не в ссылке; но здесь разветвляется немало дорог. 
По какому пути он пойдет? 
Мы знаем! Мы знаем! Скажи ему, скажи ему! 
Голоса сводили с ума, торопливо и неразборчиво бормотали, перекрывались и надрывались. Они несвязно бредили, как скорбные рассудком, и Азек не уделял им особого внимания.
ДОЛГО Я ЖДАЛ ТВОЕГО ПРИХОДА, АРИМАН. 
Ураган голосов стих до шелестящего шепота: главенствующая душа подавила все прочие, смела их, как осенние ветра — охапку листьев.
— Кто ты? — спросил легионер.
Я — ЖЕЛЕЗНЫЙ ОКУЛЮС. 
— Так тебя назвали другие создания. Скажи мне свое истинное имя.
ТЫ НАДЕЕШЬСЯ СРАЗУ ЖЕ УЗНАТЬ ТО, ЧТО ТВОЙ ГОСПОДИН УСЛЫШАЛ ИЗ МОИХ УСТ ЛИШЬ ПОСЛЕ ТЫСЯЧЕЛЕТНИХ УСИЛИЙ? 
— Алому Королю известно твое имя?
РЕЧЬ НЕ О БАСТАРДЕ, ИЗ ГЕНОВ КОТОРОГО СОТВОРЕНА ГРУБАЯ МАТЕРИЯ ТВОЕЙ ПЛОТИ… НО О ТВОЕМ ИСТИННОМ ГОСПОДИНЕ. 
Оскорбляя Азека, существо пыталось вывести его из себя, разъярить и побудить к необдуманным поступкам. Ариман уже много раз выслушивал лесть, угрозы и ложь нерожденных, а потому не попался в столь очевидную ловушку.
— Ты говоришь об Императоре?
ДА, ОБ ИПСИССИМУСЕ, О КЛЯТВОПРЕСТУПНИКЕ. 
Еще одна откровенная издевка. Впрочем, даже после Никеи и Просперо, даже после того, как стало понятно, что Владыка Людей скрывал от всех настоящую природу Великого Океана, воина покоробило, что тварь из варпа дурно говорит о повелителе Империума.
ПОКА ЧТО МОЖЕШЬ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ… АФОРГОМОН .
Азек дернулся: услышанное как будто ободрало его изнутри. Двое Писарей Ужаса повалились наземь, из-под их клювовидных масок потекла кровь.
— Это не твое истинное имя.
НО СЕЙЧАС Я НОШУ ЕГО, ИБО ОНО ОТВЕЧАЕТ МОЕМУ ЗАМЫСЛУ. 
— Я выведаю, как тебя зовут, демон, — пообещал Ариман.
О, КАК ЖЕ МНЕ ПРИЯТНО СЛЫШАТЬ НАШИ СТАРИННЫЕ ПРОЗВАНИЯ , откликнулся Железный Окулюс, и легионер ощутил его удовольствие — оно будто бы ржавыми крючьями впилось в хребет. МЕНЯ РАДУЕТ, ЧТО ТЫ БОЛЬШЕ НЕ МОЖЕШЬ ОТРИЦАТЬ НАШУ ИСТИННУЮ СУТЬ. 
— Я прекрасно понимаю, кто ты такой.
Воин снова почувствовал веселье создания.
ОЧЕНЬ СИЛЬНО В ЭТОМ СОМНЕВАЮСЬ. ТЫ ХИТРОУМЕН, АЗЕК, НО ДАЖЕ ТВОИ ЗНАНИЯ НЕ БЕСПРЕДЕЛЬНЫ. 
— Мне известно больше, чем ты думаешь.
НУ-НУ, ПРИЗНАВАТЬСЯ В НЕВЕЖЕСТВЕ ВОВСЕ НЕ ПОСТЫДНО. РАЗВЕ ПЕРВЫЙ ПОСТУЛАТ МУДРОСТИ НЕ ГЛАСИТ: "Я ЗНАЮ, ЧТО НИЧЕГО НЕ ЗНАЮ" .
— Между полным незнанием и недостаточным знанием огромная разница, — возразил Ариман, насыщая свою плоть энергией имматериума. Наполняясь силами эмпиреев, он испытывал свирепое торжество. — Но я пришел сюда не обсуждать учения мертвеца.
В пещере загремел раскатистый хохот. Дым потянулся из трещин в земле, извиваясь подобно змею-искусителю. Писцы Ужаса разом прекратили царапать стилами и повернули к Азеку птичьи маски с варп-линзами глаз.
МЫ ВЕДАЕМ, ЗАЧЕМ ТЫ ПРИШЕЛ , сказал оракул. А ОНА? 
За спиной Аримана полыхнул мощный эфирный разряд. Собственная броня сковала воина, и у его незащищенной глотки возник смертоносный клинок пси-огня.
— Теперь она знает, — произнесла Темелуха.

Менкаура с растущим восхищением разглядывал старинный гримуар, запертый в хрустальной витрине. Тонкие, словно калька, древние страницы скреплял кожаный переплет, распавшийся на куски. Когда-то восхитительный цветной рисунок на обложке необратимо потускнел, однако легионер сразу узнал енохианские имена ангелов, выведенные внутри перекрывающихся геометрических фигур.
— Sigilium Dei Aemaeth, — выговорил Менкаура, подозревая, что изучает последнюю сохранившуюся копию «Tractatus Astrologico Magicus». — Подлинные догмы астролога королевы.
Приложив ладонь к стеклу, воин ощутил слабую дрожь энергетического поля, которое не позволяло книге рассыпаться в прах. Чтобы прочесть трактат, не погубив его, потребовались бы самые искусные чары опытнейших адептов Рапторы и Павонидов.
— Ах, Фозис Т’Кар, мне бы пригодились твои умения, — пробормотал легионер, вспомнив, каким был капитан Второго братства до того, как перерождение плоти сотворило из него монстра.
Хотя Менкаура обучался кин-ремеслу Рапторы, как и любой, кто прошел испытание Доминус Лиминус, по призванию он был корвидом и не обладал даром, необходимым для столь деликатной работы.
После гибели Просперо таких мастеров вообще осталось немного.
Выбрав другой способ, воин освободил свое тонкое тело из каземата плоти и поднялся в четвертое Исчисление. Записи мага обладали собственным могуществом, и, возможно, их секреты удастся разгадать, не переворачивая страницы. Преодолев хрустальную преграду, сознание легионера вдохнуло силу в отголоски прошлого внутри гримуара, как люди раздувают затухающие угли костра. Над книгой, словно озерной туман, поднялась отпечатавшаяся в ней духовная суть давно умершего волхва.
Менкаура воспринимал присутствие прежнего владельца трактата как память о призраке или нечто, замеченное уголком глаза. Несомненно, этот человек практиковал искусства-, возможно, именно он был автором гримуара. Искатель знаний, воин-мистик, похожий в этом на боевых братьев XV легиона. Странник между мирами, не привязанный к своей эпохе. Прирожденный триумфатор. Высокомерный и всецело уверенный в том, что никогда не падет. Космодесантник покачал головой, удивляясь безрассудству чародея.
Тысяча Сынов лучше кого бы то ни было понимали, что даже величайшие могут пасть — и пасть во прах.
Воин судорожно вздохнул, испытав жаркий укол симпатической боли — далекое эхо минувшего. Опустив глаза, Менкаура на долю секунды увидел, как пламенный кин-клинок, сразивший мага, вырывается из раны в изуродованной груди фантома.
Тогда в сознании убитого чародея неверие боролось с мукой и почти детским возмущением тем, что его лишили чего-то желанного.
Переживая гибель мистика, легионер пошатнулся; его разум, как будто отдернувшись от гримуара, понесся по выставке. На объятого ужасом Менкауру обрушились новые образы смерти. Агония хозяина шестиствольного пистолета, которому отрубили конечности. Ощущение нестерпимого жара, испытанное существом со множеством рук, что сгорело заживо в раскалившейся добела броне.
Меч, зеркало, шлем с орлиным клювом, филигранная шкатулка для украшений… Тьма небытия окутывала каждый экспонат. Неисчислимые богатства храма были вовсе не сокровищами, а трофеями, взятыми с трупов жертв «Торкветума».
— Все они — могильные камни, — произнес воин. — Памятники отнятым жизням.
Тонкое тело Менкауры рывком вернулось в плоть. Легионера охватило привычное чувство клаустрофобии — мерзкое осознание того, что он снова заключен в темницу из мяса, обреченного на распад и разложение. Моргнув, псайкер справился с головокружением и сделал глубокий вдох.
Он ощутил резкие запахи железа, машинной смазки, хрома и нагретой пластмассы.
Рядом с ним стоял ёкай.
Из кулаков автоматона вырвались клинки голубого, нестерпимо горячего пси-пламени. Первый меч пронзил доспех Менкауры, рассек основное сердце, рванулся вниз и разрубил легкие. Второй рванулся по дуге к шее.
Но встретился с другим клинком — из серебристой стали, которую окружало жужжащее фотонное поле. Над ухом воина оглушительно громыхнул болт-пистолет, и голова ёкая взорвалась.
— Вы же вроде как предвидите будущее? — съязвил Люций.

— Ты хочешь забрать у нас Железный Окулюс, — сказала Темелуха.
— Да, — признал Ариман, чувствуя жар эфирного меча у глотки.
— Почему?
— Того требует Алый Король.
Женщина обошла Азека по кругу, направляя на него потрескивающий разрядами огненный меч цвета индиго. Броня не спасла бы легионера от такого оружия.
Ариман ощутил, что стремление прикончить его борется в Темелухе с глубоким непониманием того, почему она до сих пор так не поступила.
— Я же просила тебя уйти, — напомнила жрица. — Давала тебе шанс покинуть храм живым.
— А гостям, личные вещи которых выставлены внизу, ты тоже предлагала такую возможность? — поинтересовался воин. — Может, мои братья и не догадались, что там за экспозиция, но я узнал реликварий-мортис с первого взгляда.
— Все они походили на тебя. — От желания всадить клинок в шею Азека у Темелухи дрожала рука. — Им недостаточно было изведать свое будущее — они хотели изменить его. Как и ты, пытались похитить чужое знание и применить его силу в собственных целях.
Вновь почуяв ложь, Ариман спросил:
— Тогда зачем ты предупредила меня? Не для моего блага же, верно?
— Послушав меня, ты обрел бы иную судьбу.
В многоцветном глазу женщины яростно смешивались оттенки пси-света. А из грубого подвесного саркофага, как осознал Азек, подняв на него взгляд, сочилась мощь демона. Неизвестно, какие обереги сдерживали Железный Окулюс, но, похоже, жрица напрасно на них полагалась.
— Ты хотела поменять не мой удел, — проговорил Ариман, вновь обретая контроль над доспехом, — а свой.
Вскрикнув от облегчения, Темелуха провела выпад в сердце легионера. Резко опустив хеку, Азек парировал удар во вспышке эфирных энергий и, крутанув посох, вытянул руку по направлению к противнице. Огненный клинок погас, будто свеча, задутая ураганом.
Взмыв на бесшумных ветрах, женщина устремилась к воину. По ее конечностям побежали переливчатые разряды варп-мощи, и вокруг Аримана с визгом запылал сам воздух. Моргнув, легионер окружил себя оболочкой из газов с отрицательной температурой; во все стороны от Азека ринулось ревущее облако перегретого пара.
Влетев прямо в него, жрица до костей обварилась жгучей дымкой и жалобно закричала, но, даже падая наземь, подавила боль благодаря контролю над Исчислениями и поднялась. Кожа слезала с нее, обнажая мокнущую плоть под обгорелыми лоскутами окровавленной рясы. Женщина слишком страдала, чтобы применять высшие чары, и с ее пальцев сорвались лишь искристые зигзаги обычных молний.
Ариман взмахнул хекой и, разбив потоки энергии на стеклянистые осколки, хлестнул жрицу ее же отраженной силой. Объятая мукой, Темелуха отшатнулась, крепостные стены ее разума осыпались. Она превратилась в легкую добычу для адепта вроде Азека — умелого, безжалостного, способного растерзать жертву изнутри.
Легионер осыпал женщину градом фантомных видений, заполнил ее мозг бессчетными жуткими образами сожжения Просперо. Все кошмарные деяния, виденные Ариманом, все невообразимые утраты, понесенные им, сплелись в ментальную шпагу, которой воин беспощадно пронзил сердце и душу Темелухи.
Она взвыла от невыносимой телесной боли и духовного ужаса, что соединились в мареве непредставимого страдания. Единственным убежищем для жрицы осталось безумие, и остатки разгромленных армий ее рассудка бежали во тьму помешательства, неспособные более выносить муки реальности.
Темелуха безвольно повалилась на пол, словно кусок мяса. Ее грудь вздымалась и опускалась в неестественном ритме — автономные функции мозга отказывали, как при эпилептическом припадке. На месте загадочных глаз женщины теперь зияли бесформенные воронки, выжженные буйным псионическим огнем.
Воин, безразличный к страданиям жрицы, встал над ее содрогающимся телом. Он наяву пережил то, что погубило Темелуху в мыслях, но разум и тело легионера справились с горем и болью, каких не вынес бы ни один из смертных.
— Тебя обманули, — сказал Ариман, хотя женщина уже совершенно утратила самосознание. — Железный Окулюс никогда не был вашим узником.
— Но и тебе он… не достанется…
Черты жрицы обмякли, и осталось неизвестным, какой мудростью она хотела поделиться. Азек поднял взгляд на саркофаг оракула; тот втянул щупальца своей энергии обратно и свернулся в металлической темнице, словно хищный змей, утоливший на время чудовищный аппетит.
— Я прав, не так ли? Ты находился здесь по своей воле.
РАЗУМЕЕТСЯ. 
— Ты не дал Темелухе перерезать мне горло. Разбил ее оковы на моей броне.
ДА. 
— Почему?
ОНА СОБИРАЛАСЬ УБИТЬ ТЕБЯ, А МЫ С ТОБОЙ ЕЩЕ НЕ ЗАКЛЮЧИЛИ СДЕЛКУ. 
Ариман подошел к висящей над колодцем домовине. Заскрипев цепями, Железный Окулюс качнулся в сторону воина. Из разошедшихся швов в отверстие внизу закапал беспримесный эфир.
— Какую сделку?

— О, Фулгрим, да что такое «мандала»?! — выкрикнул Люций. Сплевывая кровь, он поднялся из груды щепок и хрустальных осколков на месте одного из стендов. Вокруг мечника порхали распадающиеся обрывки бумаги и выделанной кожи.
Рядом с ним распластался Менкаура; казалось, псайкера больше тревожит состояние парящих лоскутков, чем страшная рана в груди. От ёкая, который чуть раньше свалил Люция пси-шоковой волной, осталась лишь оплавленная горка металла и пластмассы.
Новое подтверждение того, как заметно возросла безыскусная мощь Толбека.
— В наших ритуалах мандала обозначает Вселенную, — пояснил Санахт, блокируя клинок-косу из вибрирующих молекул воздуха. — Ее космический символизм помогает практикам сформировать сакральное построение для боя.
— То есть встать в убойный круг? — уточнил Люций.
— Ты упрощаешь суть мандалы, но… да.
— Вы, Сыны, слишком любите красивые слова, — отозвался мечник.
Крутнувшись на пятках, он щелкнул своим мерзостным кнутом и обезглавил другого автоматона в фарфоровой маске. Упав на одно колено и взмахнув серебристым мечом, воин разрубил тонкие керамостальные икры третьего противника. Существо рухнуло на металлический пол; к грохоту примешался визг черного, как деготь, нематериального пламени, что рванулось из отформованного черепа.
Ёкай окружили легионеров, будто орки, напирающие на стену щитов последних выживших. Сразу же после нападения на Менкауру остальные воины Тысячи Сынов, включая Санахта, построились мандалой вокруг адепта Корвидов. Мгновением позже армия автоматонов, ждавшая снаружи, хлынула в черные врата и обрушилась на космодесантников. Их атаковало больше двух сотен механических солдат, вооруженных смертоносными пси-клинками, встроенными орудиями, кинетическими и пиромантическими чарами.
Санахт успел схватиться лишь с несколькими из них, поэтому еще не определил, связаны ли способности ёкаев с готическими начертаниями на их масках. Вскочив на ноги, он отразил Соколом направленный сверху вниз удар псионического меча. Противник с ошеломительным проворством взмахнул пламенеющим оружием в обратном направлении.
Сын Магнуса наклонился вперед, подставив пси-клинку наплечник. Нематериальное лезвие рассекло серебристо-багряный керамит, но легионер, развернувшись, оказался вплотную к автоматону и всадил Шакала в центр безликого черепа. Вдоль меча хлынула струя темного огня; выдернув клинок, Санахт парировал очередную атаку.
Сражение развивалось головокружительно быстро, неприятели обменивались выпадами в темпе, недостижимом для смертных фехтовальщиков. В ёкаях механическое проворство сочеталось с коварством варпа, но воины-псайкеры не уступали им, полагаясь на сверхчеловеческую скорость реакции и отточенную ментальную дисциплину.
Братья Тысячи Сынов, соединив разумы в общее ментальное ноле и заняв определённые позиции в известной им всем мандале, бились плечом к плечу; боевое построение идеально помогало воинам дополнять друг друга.
Толбек прикрыл товарищей пламенными щитами от сокрушительного залпа пушек в кулаках автоматонов. Керамические пули на лету превратились в облачка жгучего пара и развеялись, коснувшись доспехов Астартес.
Следом адепт Пирридов метнул во врагов дротики из ослепительного сияния, которые пробили броню ёкаев и вонзились в их скованные чарами сердцевины. Запертые там порождения имматериума сгинули, пожранные вихрями раскаленного белого пламени.
Хатхор Маат меж тем вступил в схватку с тартарухами: адепт Павонидов замораживал тела жрецов, и Со-бек тут же разбивал их кинетическими волнами, более мощными, чем удары громового молота в руках элитного бойца Сехмет. Практик Аримана ворчал от напряжения, жилы у него на шее пульсировали, будто гибкие трубопроводы. Менкаура, несмотря на тяжелейшую рану, при помощи дара Корвидов помогал собратьям заранее реагировать на угрозы.
Каждый воин отдавал все силы ради выживания, и только Люций, казалось, наслаждался свирепостью и мастерством врага.
— Шустрые они для роботов, — заметил мечник, извращенно гордясь тем, как плохо он разбирается в неприятеле. Щелкнув кнутом, он шипастым кончиком расколол гладкий череп ёкая и довольно усмехнулся. Из пробоины взлетел гейзер черного огня, а легионеры, открытые касанию Великого Океана, услышали пронзительный вопль боли и освобождения.
— Я же сказал, они не роботы, — напомнил Санахт. Вращая клинками, он шагнул вбок и уклонился от выпада в пах. — Ты не слышал объяснений Аримана?
Ударив ногой вбок, легионер сломал колено наступавшему на него автоматону. Тот зашатался, и воин срезал ему голову двумя мечами, как ножницами.
Отойдя от хлынувшего из шеи темного пламени, Санахт заметил:
— Прискорбно разрушать артефакты столь восхитительной работы.
— Говори за себя! — рявкнул Люций.
Он оттолкнулся от расколотой груди падающего ёкая, взмыл над полом и срубил в одном прыжке три эмалированных черепа. Ловко приземлившись, мечник раскинул руки и с рептильной ухмылкой, прорезавшей сетку шрамов на его безволосой голове, прокрутился на месте. Следом отпрыск Фулгрима дернул запястьем, и мерзкий кнут обвился вокруг своей эбеновой рукояти.
Санахт с неприязнью подумал, что это оружие слишком напоминает живое существо.
— А без театральщины нельзя?
— Я ведь убил их, разве нет? — парировал Люций.
— Лучше побереги силы для следующей сотни.
— Хватит разговоров, — вмешался Хатхор Маат. Раскинув руки, он выпустил в автоматонов конус ледяного воздуха. — Оставайтесь на шестом Исчислении. Менкаура? Если не можешь сражаться, войди в сознания тартарухов. Перебей их; возможно, тогда ёкай утратят связь с Великим Океаном.
Санахт рискнул оглянуться через плечо. Менкаура сидел на корточках в целом озере своей крови, опираясь спиной на обломки выставочного стенда. Не открывая глаз, он кивнул, и мечник почувствовал, как разум провидца ныряет в Имматериум, чтобы отыскать там путь к победе над неприятелем.
— Вы что, не видите? — гневно выкрикнул Собек, шагая к передней линии мандалы. Посох и свободную руку в латной перчатке он вытянул перед собой, словно какой-нибудь пророк древней эпохи. — Наш брат при смерти!
— Стой! — гаркнул Толбек. — Что ты творишь?
— Завершаю битву! — взревел практик.
Его кожа покраснела и туго натянулась.
— Нет! Так ты разрушишь мандалу! Четырех адептов не хватит, чтобы удержать конфигурацию!
He обращая на него внимания, советник Аримана выпалил слова силы, которые Санахт не осмеливался даже читать с близкого расстояния. Каждое из них вколачивалось в череп мечника, будто ржавый гвоздь. Слоги коварного заклятия отравляли сам воздух, проявляясь вокруг Собека рваной призрачной пленкой, полотном оживших кошмаров.
Нечто с потрескавшимися рогами. Что-то с обломанными клыками.
Теневые негативы ужасов, которые не стоило бы вытаскивать на свет.
Вскрикнув, практик втянул их в свое тело, и каждый воин Тысячи Сынов потрясенно вздрогнул, ощутив тошнотворные отголоски их жутких прикосновений.
— О, Погибель, да что он делает? — спросил Люций.
— Перестроить мандалу, — скомандовал Хатхор Маат, игнорируя мечника.
— Войды Дрех’йе, — произнес Санахт, и из его глаз потекли кровавые слезы.
Одновременно с тем, как атенеец безрассудно поименовал призывное заклятие, из посоха Собека вырвались кометы, испускающие темное свечение. Завывая, словно почуявшие кровь боевые псы, они понеслись мимо орды автоматонов с гладкими корпусами к живым, дышащим тартарухам.
В «Хрониках Урша» и других поэтических гримуарах упоминалось о запретной скиамантии, применявшейся для вызова войдов — пагубных духов варпа, которые расплетали души своих жертв и поглощали их по кусочкам.
До сего дня Санахт считал такие истории зловещими небылицами.
Как только теневые кометы поразили жрецов, мечник понял, что ошибался.
Стражей оракула в буквальном смысле вывернуло наизнанку. Их хребты ломались, как хворостинки. Разматываясь метр за метром, падали наземь влажные трубочки вен и артерий. Внутренние органы детонировали подобно гранатам, зубы и осколки костей разлетелись, словно шквал пуль, а чудовищные объемы испарившейся крови повисли в воздухе омерзительным алым туманом.
Тела тартарухов перестали существовать, но эхо их воплей еще долго разносилось по храму. В криках звучала животная обреченность жертв, которых разрывают в клочья злобные, жадные до чужой жизни хищники.
Как только изуродованные трупы расползлись наподобие мокрых тряпок, яростные ёкай мгновенно успокоились. В момент гибели жрецов исчезла духовная сила, управляющая автоматонами. Они застыли, будто фаланга боевых роботов Кибернетики с отказавшими контрольными ошейниками. Исторгнутые из них сущности, гневно визжа, снова влились в Великий Океан.
Замысел практика удался, но он не успел ни произнести формулу завершения призыва, ни пассами начертить руну отсечения. Возжаждав еще больше душ, потусторонние твари, извиваясь в полете, понеслись к космодесантникам.
— Собек! — позвал Хатхор Маат. — Останови их сейчас же!
Но легионер не двинулся с места; его сокрушили мощь, высвобожденная им самим, и договор, который воин так бездумно заключил. Из застывших пальцев Собека выпал посох, разинутый рот начал растягиваться с треском лопающихся сухожилий и рвущихся хрящей.
— Знак Аматэрасу! — внезапно крикнул Менкаура из центра мандалы. На его губах и из раны в груди выступила ярко-алая пена. — Все вы! Сейчас же сотворите этот сигил!
Санахт попытался мысленно представить комплексные символы и соматические формы защитных чар Аматэрасу, но вой и невнятное брюзжание призраков, казалось, заполнили битым стеклом его разум.
Затем мечник ощутил в своем сознании присутствие адепта Корвидов: тот направлял товарища, как поступал со многими другими братьями в прежние десятилетия. Менкаура обучался своему ремеслу у храмового магистра Аматэрасу, который достиг мудрости под началом самого магуса Фанека — питомца Алого Короля.
Но даже его умений не хватило.
Войды обрушились на мандалу и разбили ее, вереща от упоения. Удар сбил Санахта с ног, фильтры его шлема забились под натиском зловонных ветров, смердящих порченой кровью.
Сакральное построение распалось. Теперь каждому воину приходилось биться в одиночку.
Но, хотя со жрецами войды расправились мгновенно, теперь им противостояли Легионес Астартес.
Практик, по-прежнему отрезанный от собратьев и запертый в собственной броне, неподвижностью напоминал статую. Чувствуя, что плотью Собека попировать не удастся, фантомы облетали его стороной. Хатхор Маат, возвышаясь над Менкаурой, пока что сдерживал призраков кружащимся ореолом биомантической энергии. Толбек, дав волю своему дару, скрылся в столпе ослепительного пламени.
Перерождение плоти все так же угрожало Тысяче Сынов, поэтому Магнус Красный не советовал воинам столь безудержно применять варп-способности.
Но разве у них имелся выбор?
Бормочущие призраки окружили Санахта подобно стае разъяренных акул, и он совершенно забыл о Сигиле Аматэрасу.
Монстры накрыли его волной полночно-черных когтей и леденящих теней, атакуя проворнее, чем любые иные враги на его памяти. Всякое их касание вонзалось в сердце морозным клинком, замедляло легионера, делало его уязвимым. Вскоре Санахт обнаружил, что бьется спиной к спине с Люцием; вполне естественно, что два мечника по призванию оказались рядом.
И тот, и другой вертелись в маленьком убойном круге, вынужденно полагаясь на спутника, которому не доверяли по-настоящему.
Но у них не осталось выбора.
— Твое желание исполнилось, — заметил Санахт.
— Какое желание?
— Найти врага, способного убить тебя.
Рубя и стегая войдов, Люций рассмеялся.
— Эти твари? Нет, меня прикончат не они.
Увидев в ауре союзника вспышку абсолютной уверенности, атенеец задумался о ее причинах.
Позже — гораздо позже — Санахт задастся вопросом, знал ли в тот момент Люций о ждущем его неизбывном проклятии.
«А если и знал, мог ли он что-либо изменить?»

Никто из них не погиб в тот день.
Сражаясь, мечники Третьего и Пятнадцатого показывали мастерство, какое последний раз видели многие тысячелетия назад, в схватках героев, враждовавших на стенах забытой Тровы. Если бы судьба распорядилась иначе и их легионы сохранили лояльность, своей отвагой воины заслужили бы место в легендах Империума.
Хатхор Маат пал на колени, Менкаура сползал в бездну смерти, и лишь Толбек бился с войдами на равных. Потоки ликующего огня развеивали тьму фантомов, раскаленные копья света опаляли их, заставляя отступить.
И даже этого не хватало.
Варп-тени, будто стая воронов, окружили и повергли Хатхора Маата. Кусачий холод войдов безжалостно затушил пламя Толбека. Вихрь когтистых пятен мрака пробил оборону Санахта, вонзился ему под ребра и заморозил сердца. Мечник рухнул, словно утопая в бездонном источнике с ледяной водой.
Но никто из них не погиб в тот день.
Об этом позаботился Ариман.

Азек заключил нежданную сделку, и кровь, что едва высохла у него на губах, теперь отдавала горечью, но ее богатый вкус обещал многое. В тот же миг, как воин поклялся исполнить договор, пещера оракула исчезла, словно и не существовала никогда.
С определенной — реалистической — точки зрения, так оно и было.
Советник Магнуса испытал чувство стремительного снижения. Он мельком заметил расколотые выставочные стенды и торжествующее воинство тьмы, что осаждало его товарищей.
Легионеры сражались порознь, проигрывали и умирали.
Металлический пол рванулся навстречу Ариману, хотя тот понимал, что не падает ни в каком смысле слова. Он ощутил мрачное присутствие Железного Окулюса, подобное свинцовому грузу, который тянет утопающего к гибели.
Вместе они обрушились на пол храма с такой силой, что в нем возникло углубление. Стоя на коленях, Ариман с размаху опустил эбеновый посох на металл, и псионическая волна разметала темноту, как ветер — горстку мякины.
Покрытие зала растрескалось и вздыбилось от колоссальной, сейсмической мощи удара. Громадные плиты раскололись, словно промерзшее стекло, из разломов взмыли гейзеры эфирной энергии, лучащиеся звездным блеском. Под потолком они собрались в радужные облака.
Железный Окулюс, что замер на полу в центре воронки, напоминал святотатственного идола какой-то давно сгинувшей и никем неоплакиваемой империи. Запертое в этой жуткой темнице создание, именовавшее себя Афоргомоном, ждало приказов Азека.
Ариман кивнул, утверждая их соглашение:
— Давай.
По залу пронеслась буря, в завываниях которой звучали раскаты хохота. Она согнала клубящиеся тучи варпа к наклоненному саркофагу — показалось, что тот делает глубочайший бесконечный вдох. Пока войды собирались с силами для новой атаки, грозный оракул «Торкветума» выдохнул.
Во все стороны от него ринулось потрескивающее разрядами кольцо чрезмерно яркого света, нимб божественного возмездия. Ни одна тень не могла укрыться от подобного сияния, и духи имматериума в мгновение ока рассыпались визжащим пеплом.
Смоляно-черный прах собрался в крошечные пылевые смерчи, тщась удержаться в измерении людей, но его время истекло. Мечник Люций стоял посреди тускнеющих силуэтов последних тварей, с отвратительным самодовольством наблюдая за тем, как рассеиваются призраки. Он вел себя так, словно в одиночку одолел всех войдов.
Расслабляясь, Азек выпустил воздух из легких и поднялся на ноги. Закрыв глаза, Псайкер направил восприятие вовне, чтобы проверить, уцелели ли его товарищи.
Все они находились в зале. Все выжили.
Толбек, Хатхор Маат, Менкаура, Санахт. Собек… Ариман распахнул веки.
— Перерождение плоти! — воскликнул он и бросился к своему практику.
Приступ ясновидения заволок Азеку глаза пеленой пульсирующей боли. Собек стоял перед ним неподвижно, великолепный в своей серебристо-багряной броне, равный по благолепию изваяниям, что некогда украшали собой пирамиды Тизки. Поверх его облика раздражающе мерцал эфирный фантом — отголосок грядущей судьбы легионера. Он содрогался в корчах гнусной трансформации: из призрачного нагрудника, лопнувшего подобно яичной скорлупе, буйно лезла пронизанная опухолями плоть, месиво неуправляемых мутаций и злокачественных наростов.
— Хатхор Маат, ко мне! — воззвал Ариман.
Ментально коснувшись Собека, он почувствовал пугающую тягу организма к изменению. Угроза распада чудесного творения Императора мечом висела над головой каждого воина Тысячи Сынов.
— Помоги. Мне… — выдавил практик сквозь сжатые зубы.
Его черты застыли в гримасе крайнего ужаса. Лишь однажды Азеку доводилось видеть столь неприкрытый страх на лице брата-легионера; несомненно, осознание того, что твое тело взбунтовалось и хочет отринуть идеальную форму ради нового, монструозного обличья, было хуже любого кошмара.
— Что случилось? — требовательно спросил Ариман у Хатхора Маата, когда тот подошел и положил ладонь на бритый наголо затылок Собека. — Кто сделал это с ним?
— Сам виноват, чертов глупец, — ответил адепт Павонидов. В глубине его глаз вспыхнул световой ореол — воин сдерживал собирающуюся внутри собрата череду мутаций.
— Он спас нас, — произнес Санахт, незаметно подошедший к Азеку.
— Поясни.
— Войды Дрех’йе, — сказал мечник. — Собек призвал их из бездны, чтобы сразить тартарухов.
— Потом они обратились против нас, — хмыкнул Хатхор Маат, выдыхая ледяной туман.
Ариман покачал головой.
— А как же Сигил Аматэрасу?
— Мы понятия не имели, какие чары творит Собек, пока не стало слишком поздно, — признался Санахт.
— Он своевольно вышел из мандалы, — добавил павонид.
Глаза практика покрылись слоем инея, с кожи исчезли пестрые пятна. Использовав свой дар, Хатхор Маат подверг Собека мгновенной заморозке.
— Ты остановил болезнь? — уточнил мечник.
Адепт Павонидов отнял заиндевелую руку от промерзшего насквозь тела соратника. Глаза Хатхора тоже поголубели, затянулись паутинкой ледяных узоров.
— Нет, — сказал Маат. — В лучшем случае задержал ее. Начавшееся перерождение плоти так не прервать, но я замедлил процесс.
— Возможно, мы успеем вернуть нашего брата на Планету Чернокнижников, — предположил Азек.
— Или не успеем. — Хатхор развернулся к Ариману. — При всей твоей изобретательности ни одно из твоих исследований и теорий не приблизило тебя к победе над проклятием.
«Проклятие».
Секрет, о котором не говорят вслух из страха пробудить изменника, засевшего в твоем теле. Один из очень многих жутких изъянов Легионес Астартес — пороков, наличие коих никто не решался признать.
Фантомы, что обитали в скелетах пирамид, ржавеющих под девятью солнцами, невнятно шептали о подобных вещах, но их речи слушали только стаи обезумевших зверей.
— Я могу исцелить тебя, — пообещал Азек своему практику. — И я исцелю тебя.
Люций меж тем обошел Собека по кругу, зачарованный тем, что сотворил Хатхор Маат. Его извращенное любопытство возмутило Аримана.
— Как? — просто спросил Менкаура.
Не найдя столь же элементарного ответа, Азек обернулся. Тяжко израненный провидец с трудом держался на ногах, опираясь на плечо Толбека.
— Ты знаешь как.
Менкаура покачал головой:
— Нет. Алый Король не разрешает этого.
— Значит, я должен дать Собеку умереть? — Ариман поочередно заглянул в глаза каждому из братьев. — А вдруг подобное случится с тобой, Санахт? Или с тобой, Хатхор Маат? Я не имею права спасать никого из вас? Ни одного? А ты, Менкаура? Твоя аура угасает, твоя жизнь висит на волоске. Что, если бы я был апотекарием, но Алый Король запретил бы мне использовать врачебные навыки для помощи раненым?
— Тут есть разница, — возразил другой корвид. — Ты рискуешь…
— Нет никакой разницы! — огрызнулся Азек. — В той ситуации, как и сейчас, у меня имелись бы средства для спасения твоей жизни, но бессмысленные ограничения и бездумная преданность обрекли бы тебя на мучительную смерть. Вы забыли, что сталось с Фозисом Т’Каром? Да? Не помните, как он превратился в чудовище? Как переродились Хегажа, или Хафед, или Гастар?
— Я помню их всех, — ответил Менкаура, булькая кровью. — Еще я помню Астенну и то, как из-за твоего высокомерия он у меня на глазах сгинул в муках, пожранный огнем.
— Да, Астенну погиб, — признал Ариман. — Но я хотя бы попытался. Если бы ты сам поддался перерождению, то предпочел бы умереть или дать мне шанс исцелить тебя?
— Когда перерождение придет за мной, убей меня, как Русс покончил с Гастаром — быстро и безжалостно.
Менкаура, как обычно, не говорил прямо, но Азеку подумалось, что его брат-провидец узрел отрывки своего будущего. Неужели его ждет судьба, при которой смерть предпочтительнее жизни?
— Довольно, — вмешался Хатхор Маат. — Я не могу вечно сдерживать плоть Собека. Надо перевезти его на «Кемет» и отправляться домой.
Ариман резко повернулся к павониду.
— Мир Девяти Солнц для нас не дом!

Глава 3: Неназываемая. Братья. Афоргомон

Планета была упрямой.
Она неизменно сопротивлялась любым попыткам дать ей имя. Некоторые окрестили ее Миром Девяти Солнц, однако мерцающие светила, кружась в небе, то исчезали, то разделялись надвое, своенравно опровергая подобный титул. Другие предлагали названия на мертвых языках, но такие варианты быстро забывались.
Немногочисленные третьи, следуя примеру звездочетов старины, пытались соотнести изменчивую суть планеты с характерами богов из древних мифов и легенд. Всякий раз, когда они находили имя, отвечающее тому или иному аспекту многоликого мира, небесное тело стремительно преобразовывалось, и номен оказывался бессмысленным.
В итоге осталось единственное подходящее название. Раньше Люций насмехался над его грубым буквализмом, но даже мечнику пришлось согласиться, что оно вполне уместно.
Планета Чернокнижников.

Среди переливчатых грозовых туч дрейфовала колоссальная пирамида из покрытых бронзой механизмов — позолоченный собор в океане цветов, который не существовал прежде и никогда не появится снова.
По скрежещущим шестерням на гранях исполина скользили, переплетаясь между собой, блистающие разряды эфирных молний. В кильватере громады возникали пси-вихри, которыми насыщались призрачные исчадия варпа.
К пирамиде слетались многотысячные стаи тварей с острыми, как бритва, крыльями; их привлекало отраженное сияние далеких светил. Создания, похожие на украшенных самоцветами морских дьяволов, порхали над боками титанического здания и нежились в испускаемых им ярких лучах, напевая мотивы незабываемой красоты.
Наблюдая за варп-мантами с широкого балкона, Амон изыскивал мистические смыслы в их спиральных траекториях. Разумные зефиры, залетавшие в алхимическую мастерскую легионера, неумолчно болтали, изучая ее тайные уголки, и несли с собой резкий запах, как перед бурей или сразу после нее.
— Все в этом мире противоречиво, — сказал легионер, всматриваясь в облака. — Его душа еще не сформировалась.
Небо не ответило ему, однако серокожие големы за спиной воина заплакали: злобные ветры, пройдя сквозь их тела, на мгновение распахнули двери тюрьмы воспоминаний.
— Он рождается заново с каждым вдохом, — продолжил Амон, повернув к себе ладони, залитые красной артериальной влагой. Душа жертвы улетучилась в варп, как струйка дыма. — Вероятно, проблема таится здесь.
Очередное гадание завершилось ничем.
Очередное окно в будущее раскололось.
Легионер гадал на астрологических часах, насыщенных эфиром флектах, больных печенках, сожженных сердцах, неочищенных глазах, но грядущее оставалось неуловимым. Корвиды ослепли, их дар невиданно ослабел, а безмозглые Пирриды меж тем упивались мощью в лучах величия примарха.
Скрупулезно вычерченные Амоном звездные карты оказались совершенно бесполезными: небеса говорили загадками, к которым воин не мог подобрать ключа.
На руинах Тизки, где рыскали демоны, он ценой ужасных потерь собрал песок для несравненных провидческих линз, но стоило настроить их на Терру, как стекло разлетелось в мелкое крошево, а легионер почти окривел. Менее притязательный ученый счел бы случившееся добрым знамением, однако Амона не интересовало ничего, кроме истины.
Любые его усилия завершались ничем. Светила тонули в блеске с востока, где воссиял новорожденный бог в смертном теле. По крайней мере, так утверждали огненные образы, но даже глупцы знали, что пламени нельзя доверять.
Корвид мысленно поднялся в третье Исчисление, ища ясности и понимая, что не обретет ее. Только не здесь и не сейчас.
Только не в одиночку.
Легионер искал ответы, необходимые для выживания Тысячи Сынов. Ответы, которые его господин мог найти за один удар сердца, но не хотел. Азека выводило из себя бездействие Магнуса, но Амон и после гибели Просперо считал, что примарх разбирается в происходящем лучше, чем его отпрыски.
Даже в сравнении с Ариманом.
Особенно в сравнении с Ариманом.
Алый Король недавно упомянул об успехе главного библиария за гранью реального мира. Известие о скором возвращении Азека не обрадовало Амона: советник и без прорицания видел, что они ступают по разным дорогам, которые неизбежно приведут к кровопролитию.
Над балконом промчалась стайка переливающихся демонических скатов. На бледном брюхе каждой варп-манты шевелились влажные нарывы; раскрываясь, они превращались то в пучки глаз, то в невнятно бормочущие рты. Песня созданий дразнила восприятие легионера — казалось, если правильно вслушаться в нее, тебе откроются великие и ужасные тайны.
Далеко внизу под летающей пирамидой расстилалась изломанная поверхность планеты, уходящая к бесконечно далеким горизонтам. Амон еще не видел двух одинаковых участков ландшафта, и, насколько он понимал, пейзажи в этом мире вообще не повторялись. На мощных ясновидческих приборах советника возникали неистовые алмазные океаны, что обрушивались сверкающими приливами на громадные острова из окостеневших тел божеств; извилистые лабиринты, которые с головокружительной стремительностью убегали вниз, к самому ядру; водопады из визжащих лиц, извергающиеся в небеса.
Движением мысли легионер повел свою исполинскую обитель вниз. Громада пробила облачный слой, и Амон узрел безумный рельеф планеты, на которую их перенес примарх.
В небо, расчерченное эфирными штормами, били молнии, исторгаемые непрерывно меняющимся миром. Каждый его вдох сулил новые свершения, любой выдох казался актом могучей силы. Воин видел черные горы, железные пустыни, металлические руки и невнятно лопочущие леса, где тени рассказывали валунам истории о стародавних богах.
Ландшафт испещряли рифленые башни из серебра и золота, хрусталя и камня, стали и стекла — гигантские шпили, воздвигнутые псионическими умениями и волей их хозяев. Тот, кто мог запомнить расположение и внешний вид твердынь, вскоре обнаруживал, что они находятся в других местах и выглядят немного иначе.
Одни башни уходили в кору планеты так же глубоко, как высоко вздымались к небесам. Другие парили на гребнях световых волн или держались на иных невероятных конструкциях, возможных только в измерении, где законы природы значили меньше, чем ничего.
Амон смотрел на колдовские шпили своих братьев — последних воинов когда-то славного XV легиона, уцелевших после нападения Волчьего Короля.
«Но не самых последних…»
Под пепельными тучами на пустошах, где скрывались ожившие кошмары и ужасные жертвы перерождения плоти, избежавшие очистительного пламени фанатиков-павонидов, искрились развалины Тизки. Там же высились пирамиды Пяти Братств, вернее, их ржавые каркасы, груды изъеденной стали и битого стекла. По выжженным дотла зданиям плясали зловещие разряды молний, отражаясь в миллиардах зеркальных осколков, разбросанных среди руин.
В сердце воина жарко вспыхнул привычный гнев.
— Вы заплатите за то, что сделали с нами, — произнес Амон, переведя взгляд на единственный неизменный объект этого мира.
На фоне измученного неба четко вырисовывался грозный силуэт лишенной окон цитадели из обсидиана. Самой высокой в Галактике.
Приливы эмпиреев разгладили ее поверхность касаниями невидимого света.
Башня Циклопа.
Обитель Магнуса Красного.

Слово «библиотека» не передавало всего великолепия Галереи Пергама.
Ее освещенные стены тянулись вширь и вдоль, не подчиняясь топологии реального мира. Отделанные серебром и золотом книжные шкафы ломились от гриму-аров, кристаллических пластин, блоков деревянных гравюр, резных костей и перетянутых шнурками рукописных свитков.
Сияние множества солнц ртутью изливалось на отполированные полы, блистая на исполинских статуях богинь с медными манускриптами и радужно сверкающими перьями в руках.
Если бы существовал рай на земле, там построили бы именно такую библиотеку. И создать ее могли бы как раз те два непостижимых великана, что шагали сейчас по изукрашенным залам галереи.
Они беседовали, как старые друзья при случайной встрече, но их появление здесь не имело ничего общего с совпадениями. Обоих окутывали коронные разряды — исполины присутствовали тут не во плоти. Их тела состояли из света, мглы и огня, ставших вместилищами душ. Форму им придавала несравненная воля, подкрепленная общим стремлением.
Магнус Красный сбросил материальную оболочку еще на Просперо и, согласно всем применимым определениям, стал самотворящим божеством. Облаченный в иллюзорные одеяния бледно-голубого оттенка, он все же сохранил ярко-красный цвет лица, алые волосы и знакомый образ одноглазого гиганта.
Во всех иных аспектах он претерпел обновление.
Примарх-воин исчез, остался лишь Магнус-ученый.
Лоргар Аврелиан, напротив, выглядел как боевой король. Его багряный доспех с золотыми строчками текста переливался в лучах многочисленных солнц. В руке он держал булаву на длинной рукояти: эта палица уже вкусила крови его братьев и жаждала еще. Несущий Слово держался подобно воину, но при виде бездонных запасов мудрости в Галерее Пергама его глаза светились искренним восторгом.
— Сложно поверить, что ты спас столь многое… — сказал Лоргар.
— А, это? — отозвался Алый Король, борясь с печалью, что грозила поглотить его. — Тут около шестидесяти миллионов воссозданных по памяти томов, малая доля каталога средней тизканской библиотеки. Из-за Волков мы лишились знаний в объемах, которые на множество порядков превосходят собранные здесь.
— Но у вас есть что-то еще? Другие книгохранилища?
— Надеюсь, они появятся.
— «Надеешься»?
— Я немало выведал об этой планете, но еще не раскрыл всех ее секретов, — пояснил Магнус.
Аврелиан застыл, пораженный его словами.
— Кажется, я никогда прежде не слышал от тебя чего-то подобного.
— А именно?
— Того, что тебе известно не всё.
Печально улыбнувшись, Алый Король зашагал дальше.
— Времена изменились, брат. Изменился и я.
Лоргар последовал за ним, и Магнус ощутил, что родич осторожно изучает его. Повелитель XVII легиона тоже переродился, хотя Циклоп и не вполне понимал, насколько серьезно. В нем еще сохранились черты самодовольного фанатика, с которым Алый Король разговаривал на борту «Фиделитас лекс», но потери смягчили характер Аврелиана, а победы возвысили его.
Несущий Слово вновь остановился и взял какой-то роман с золотой полки.
— «Янтарный регент». Не слышал о нем.
— Осторожно, брат, — предупредил Магнус. — Это проклятая история внутри другой истории. Легенды гласят, что первая же ее строчка сведет читателя с ума.
— Правда?
— Кто знает? Я даже не открывал эту книгу.
— Тогда зачем хранишь ее?
— Потому что могу и потому что должен, — ответил Алый Король с задумчивыми, менторскими нотками в голосе. — Брат, накопление знаний — непрерывный процесс, и я обязан поддерживать его ради тех, кто придет после меня.
— Грандиозно мыслишь. Но для чего возиться с романом, который нельзя прочесть? — спросил Аврелиан, возвращая томик на место.
Циклоп сокрушенно вздохнул.
— Боюсь, общение с Заветом убило в тебе радость познания. Жрецы всегда страшились книг как источников новых радикальных идей и неисчислимых возможностей. Видя такую опасность, священники пытались запрещать литературу, скрывать ее от населения. Я смотрю на вещи иначе. Для меня каждое произведение — хранилище мудрости, существованием которого нужно восхищаться. Владение любой книгой само по себе награда, а достойная история способна облагородить ее читателя.
— Все так же наставляешь меня, — отозвался Лоргар, но Магнус понял, что родич не уловил сути урока.
Отвернувшись, Алый Король пошел между стеллажей. Касаясь переплетов кончиками сияющих пальцев, он на ходу впитывал содержимое томов. Изящная поэзия Галлаброса, вопросы небесной механики «Sidereus Nuncius», работы великих драматургов Альбиона, повествования о давно сгинувших краях, родословные царей и императоров… Все новые знания вливались в Магнуса, и его черты разглаживались. Но стоило Циклопу задержаться у сборника трудов несравненного трагика и уловить отрывок внутреннего монолога Безумной Королевы, как лицо примарха вновь омрачилось. Строчки, шепотом слетевшие с его губ, казались написанными только что:

Я сплел силки: умелым толкованием
Снов, вздорных слухов, лживой болтовни
Я ненависть смертельную разжег
Меж королем и моим братом…

— О чем ты? — не понял Аврелиан.
— Это цитата. Из пьесы, которую я видел много лет назад.
— Ты как будто не вполне уверен.
— Отнюдь. — Алый Король опустил руку. — Я все помню. Подмостки возвели у пирамиды Фотепа. Дневной свет угасал, и сцену озарял единственный прожектор. Роль самой Безумной Королевы исполняла Коралин Асеник, играла она исключительно талантливо.
Хорошее воспоминание из лучших времен.
«Почему же мне кажется, что я узнал о том событии, а не пережил его?»
— Жаль, что ее направили во флот Фениксийца, — пробормотал Лоргар. — Его воины дурно обошлись со смертными.
— А твои — нет? — бросил Магнус, избавляясь от странного ощущения.
— Ты действительно изменился, — с ухмылкой произнес Аврелиан, игнорируя вопрос брата. — Твоя внешность всегда была непостоянной, зависела не только от тебя, но и от наблюдателя, однако сейчас ты выглядишь каким-то… незавершенным.
Циклоп кивнул. Как легко он забыл, что пылкий и ревностный в вере Лоргар, непрерывно изрекающий апокалиптические пророчества, зорко подмечает сокрытую суть вещей. Впрочем, сейчас Магнусу не хотелось рассуждать о своей мгновенной слабости.
— После гибели Просперо я больше не желаю постоянно пересоздавать себя, — сказал он вместо объяснений.
— Твою логику можно назвать порочной.
— Почему?
— Поступая так, ты отвергаешь свою истинную природу. Ты живешь на планете безграничного потенциала, но цепляешься за единственную ипостась, отрицая законы своего существования.
— Очередная проповедь, брат?
— Нет. Просто напоминание о том, что ты знаешь и сам.
Лоргар помолчал, собирая все те же избитые аргументы для речи, которую уже не раз произносил в Обсидиановой Башне.
— Пантеон может помочь тебе, — начал он. — Изначальный Уничтожитель всемогущ, его триумф неизбежен. Уж ты-то должен это понимать? Я странствовал дальше, чем кто-либо из царства смертных. Я узрел правду о Вселенной, что едва не стоило мне жизни. Брат, я знаю, что ты тоже видел истину. Так зачем же хранишь верность бренному миру, если мир потусторонний предлагает тебе гораздо больше возможностей? Магнус, мы с тобой вестники нерожденных владык. Мы — грядущие божества.
Алый Король продолжал идти. Он неоднократно слышал эти доводы и их вариации, но не собирался спорить, чтобы не спровоцировать фанатика на новую вспышку прозелитизма.
Осознав, что Аврелиан остался позади, Циклоп обернулся. Несущий Слово стоял в потоке серебряного света, его броня влажно блестела в сиянии ложных звезд. Перед собой Лоргар держал Иллюминариум; по скипетру-булаве, сработанному Феррусом Манусом, бежали разряды энергии.
— Хорус переродился! — провозгласил Аврелиан, словно с кафедры. — Луперкаль вошел в царствие богов, и они возвысили его. Твой родич вознесся, и ты можешь последовать за ним. Я вижу трещины в твоей душе и знаю, что сочится из них. Русс нанес тебе могучий удар, брат. Никто не понимает, насколько глубока твоя рана — никто, кроме меня.
Вернувшись, Циклоп встал перед Лоргаром. Единственный глаз примарха заволокло эфирное свечение.
— Ты видишь то, что я позволяю тебе видеть, — произнес Магнус, устремив на Аврелиана сияющий взор. — Да, я ощутил перерождение Хоруса. Эта планета пропела о вновь обретенных силах Луперкаля, и небеса раскололись от радости, когда он вернулся из края бессмертных. Но никто из нас никогда не узнает, чем Хорус заплатил за подобную мощь, и не изведает ужаса от потери того, что он так легко отдал за бесценок.
Отвернувшись от Лоргара, он зашагал к только что возникшей хрустальной арке, сквозь которую виднелось еще больше ярко светящихся дугообразных стеллажей. Брат последовал за Циклопом и, проходя под сводом, повесил булаву за плечо.
Алый Король услышал, как другой примарх затаил дыхание, лихорадочно пытаясь осознать масштабы этого колоссального помещения. Невозможно было поверить, что столь громадное сводчатое хранилище находится внутри башни. Его внешние стены терялись в дымке на невообразимом расстоянии, а изящно выгнутый купол крыши напоминал звездную карту, светящуюся огоньками далеких галактик.
Встав на колени, Аврелиан прижал ладони к зеркальному полу и замер, будто боялся выпустить его. Магнус положил руку на спину родичу, немного подержал и отнял. За дланью Циклопа потянулся извилистый шнур яркого серебряного света, похожий на волокнистую прядь.
— Что ты видишь? — спросил Алый Король, продолжая вытягивать сияющую нить из фантомного тела Несущего Слово.
— Так много звезд… — произнес тот, задыхаясь от волнения в бездонных глубинах небесного зала. — Кажется, что если я разожму руки, то буду падать вечно.
— Возможно, я дам тебе упасть, — промолвил Магнус, туго натянув серебристый шнур. — Еще не решил.
Лоргар вскрикнул, и Циклоп насладился отчаянием родича, который лишь теперь понял, что вытаскивают из него. Аврелиан попытался втащить свою душу обратно в непредставимо далекое реальное тело, однако Алый Король покачал головой и поднял кулак, обмотанный серебряной нитью.
— Нет, брат, ты не сбежишь из моих владений, пока не выслушаешь — и очень внимательно — то, что я намерен сказать.
— Брат, что ты творишь? — прошептал Лоргар, не отрывая взгляд от непрерывно расширяющегося небосвода.
Обойдя Аврелиана по часовой стрелке, Магнус вытянул из его духовного обличья еще несколько пядей серебристого шнура и выложил на полу вокруг родича clavis argentum. Из наставника Циклоп превратился в магистра, который бранит нерадивого ученика.
— А ты побледнел, Лоргар. Уже не такой «Золотой».
— Магнус, ты совершаешь ошибку.
— Нет, брат, это ты ошибаешься. Насчет всего. Один раз совершил наугад паломничество за пелену и сразу решил, что только ты способен познать варп во всей его бесконечной сложности? Мельком заметив темное сердце Вселенной, ты наивно поименовал его Изначальным Разрушителем, но эти слова и отдаленно не передают поистине космической злобы Хаоса.
— Я пришел к тебе как брат. Как друг.
— Ты пришел, чтобы переманить меня под знамя Хоруса.
— Да, и за этим тоже. Что, напрасно? — огрызнулся Аврелиан. — Император предал тебя, приставил тебе к горлу клинок Своего палача, сжег твой мир. Почему ты вообще сомневаешься? Ты мог бы воссесть по правую руку Хоруса как принц Пантеона.
Циклоп рассмеялся.
— Предлагаешь мне стать принцем? Я ведь уже король.
— Король чего? — выкрикнул Несущий Слово. — Мира, где твоя душа медленно умирает, где все твои знания обратятся в прозе, и ты последуешь за ними? Пантеон в силах восстановить тебя, превратить в божество! Развеять проклятие, что губит твоих сынов, и вытащить твой легион из пропасти бесславного угасания!
— Ты торгуешь чужим товаром, братец, так что слушай и запоминай, — сказал в ответ Магнус. — Твоя душа еще здесь только потому, что я терплю ее присутствие. С твоим плотским телом в невообразимой дали она связана лишь тончайшей нитью. Ты возишься с пси-дарами, едва понимая их, как ребенок с новой игрушкой. Неужели тебя не волнует, что ты выпустил свой окровавленный дух в океан, полный хищников? Ты — добыча для созданий столь яростных и голодных, что даже Красный Ангел задрожит перед их мощью.
Посмотрев вверх, Алый Король увидел, что его словам отозвались призраки с колышущимися силуэтами и неутолимым аппетитом. Они продавливались в галерею — сгустки нечеловеческой сути, слепые твари, разевающие клыкастые пасти на мордах, схожих с кусками сырого мяса. Заливавший библиотеку свет бежал от них, и безупречно чистый глянцевый мрамор обратился в изъеденные от древности развалины города мертвой расы, что утонула в собственной крови.
Глядя, как собравшиеся на пир монстры спускаются с высоты, Аврелиан беспомощно слушал Циклопа. Тот поднял серебряную нить, связующую дух с плотью, наклонился и прошептал на ухо брату:
— Если я рассеку прядь, они разорвут твою душу на куски.
— Нет, Магнус. Не надо.
— Я пощажу тебя, Лоргар, но отныне не появляйся на моей планете. — Посмотрев на созвездия, мерцающие за силуэтами кровожадных монстров, Алый Король увидел «сыновнее схождение». — Мое любимое дитя возвращается ко мне, и я не желаю больше терять время с посланцем магистра войны.
Циклоп выпустил нить, и серебряный круг расплелся быстрее мысли. Духовное воплощение Аврелиана развеялось, уносясь сквозь время и пространство к физическому телу примарха. Хищные призраки заголосили, лишенные несравненного пира.
— Возвращайся к Хорусу, — произнес Магнус. — Хотя он и зовет себя богом, я в него не верю.

Планета Чернокнижников приветствовала вернувшийся «Кемет» бурей. Присев на краю посадочной палубы правого борта, Ариман смотрел на пылающий горизонт вокруг Обсидиановой Башни. Изумрудный огонь пожирал тысячи блистающих варп-мант, их пепел осыпался каскадами высвобожденной энергии, похожей на северное сияние. Вскоре скаты воскреснут в каком-нибудь ином обличии.
В этом мире царил непрерывный цикл смертей и воссозданий.
— Завершаясь, одна жизнь порождает другую, — проговорил Азек.
Алый Король учил его, что вымирания не следует бояться — оно просто освободит место для чего-то нового.
Слабое утешение для гибнущего легиона.
На пусковых рельсах за спиной Аримана сидел «Громовой ястреб» с носом-клювом и загнутыми крыльями хищной птицы. Изначально десантный корабль выглядел иначе, но на Планете Чернокнижников имена обладали силой, и даже машины не могли сопротивляться трансформации.
Люций и Санахт уже покинули звездолет, прыгнув с посадочной палубы на спины поющих варп-мант. Мечники отправились в увенчанную пламенем башню атенейца, чтобы отточить фехтовальные навыки для будущего смертельного поединка.
Как только легионеры скрылись в облаках, на палубу вышел Хатхор Маат. Он хорошо переносил воздействие этого мира. Даже чересчур хорошо.
Павонид вырос, стал могущественнее… и опаснее.
За Хатхором следовал десяток сервиторов, которые тащили стеклянные стазис-контейнеры с неподвижными телами Собека и Менкауры.
Встав рядом с Азеком на краю палубы, Маат, разумеется, посмотрел на цитадель примарха.
— Ты уверен, что хочешь идти один? — спросил павонид.
Он старался показать, что беспокоится за Аримана, но тот без груда понял, что собрата сжигает желание оказаться рядом с Магнусом, окунуться в ореол великолепия и мощи их прародителя.
— Уверен, — ответил Азек. — Доставь Собека и Менкауру ко мне в башню. Пошли за Пентху — он позаботится о корвиде. Практика держи в стазисе.
— Еще что-нибудь? Мне нужно… все подготовить?
— Нет. Начнем, когда я вернусь от Алого Короля.
Кивнув, Хатхор изобразил пальцами символ Тутмоса и направил разум в четвертое Исчисление.
— Ты веришь в то, что сказал Менкауре? На самом деле считаешь, что тебе удастся спасти Собека?
Услышав в голосе Маата нотки личной заинтересованности, Ариман с большой неохотой признал, что испытывает то же чувство. С тех пор как перерождение плоти поглотило Ормузда на глазах у Азека, лежащее на Тысяче Сынов проклятие страшило его сильнее смерти.
— Точно я не знаю, но обязан попробовать.
— Невзирая на прямой запрет отца?
Ариман вспомнил о предупреждении Темелухи, данном во время подъема к Железному Окулюсу. Что, если непокорность приказу генетического отца — первый шаг по дороге с единственным возможным концом?
— Да ведь если не я, то кто же?
Хатхор Маат кивнул, и в его ауре возникло почти ощутимое облегчение.
— Полетишь на поверхность со мной? — уточнил Азек.
— Нет, у меня свои средства передвижения. — Хатхор усилием воли потянулся вовне, к ближайшему косяку демонических скатов, привлеченных блеском пустотных двигателей «Кемета».
Мотив их песни тут же изменился, нематериальные кости захрустели, а переливчатая плоть смялась, как глина в пальцах безумного скульптора. За считанные секунды несколько десятков существ обратились в первичную материю, словно некий зловредный бог в приступе досады решил пересоздать свои творения.
Чары Маата сплели вещество облаков с составляющими элементами варп-скатов, породив гигантский разукрашенный паланкин из плоти и костей. Выглядел он претенциозно и комически вычурно, но для павонидов такое было обычным делом.
— Помнишь, что я сказал тебе на Сорокопуте? — поинтересовался Ариман.
— Нет.
— Лжешь.
— Конечно, помню, — вздохнул Хатхор Маат. — «В первую очередь мы Астартес, а потом уже — Псайкеры».
— Забывать об этом опасно, — добавил корвид.
— Ты все еще советуешь сдерживаться, Азек?
— На этой планете и после всего, что случилось с нами? Больше, чем когда-либо. Не позволяй здешним искусам ослепить тебя. Да, потенциал Мира Девяти Солнц почти безграничен, но он может обратиться против тебя, как Волки обратились против нас. Ты же видел, как наши братья тут превращаются в живые кошмары порченой плоти, и нам приходится уничтожать их. Неужели ты хочешь, чтобы с тобой случилось то же самое?
— Нет, брат, но я уверен, что ты исцелишь всех нас, — отозвался Хатхор Маат, поднимаясь в живой паланкин вслед за сервиторами, занесшими туда стеклянные контейнеры. Когда громадный транспорт начал снижение, легионер кивнул в сторону «Громового ястреба».
— Ты цепляешься за старые привычки, Азек, — бросил павонид, — но прошлое мертво.

«Прошлое мертво…»
Хатхор Маат обожал язвить, и Ариман уже привык к его утомительным дерзостям, но эта небрежная издевка глубоко засела в душе.
Он прошел в десантный корабль, где находились трофеи с «Торкветума»; раньше пассажирский отсек заполняли бы боевые братья, но в последнее время такое происходило редко. Внутреннюю поверхность фюзеляжа, согласно давнему обычаю легиона, покрывали вырезанные острием ножа строчки — тысячи заклинаний, которые воины копировали из личных гримуаров во время перелетов к полям битв.
По центру отсека вертикально стоял Железный Окулюс, закрепленный в сети проволочных растяжек. Ближе к носу в бронированных ковшеобразных креслах неподвижно сидели три ёкая и дюжина сервиторов с позолоченной кожей. Киборги слепо таращились в переборку напротив, автоматоны не смотрели ни на что. У каждого из них голова свесилась на грудь, сигилы призыва безжизненно потускнели.
Ариман сам не до конца понимал, зачем привез ёкаев с «Торкветума». Без движущей силы эфирных сущностей от автоматонов остались только почти бесполезные доспехи-оболочки.
Преодолев тревогу, вызванную видом саркофага, Азек прошел в кабину пилотов. Турбины запустились быстро — машина жаждала вознестись на ветрах эмпиреев. Заработали пусковые рельсы, поднимая ее корму с соплами двигателей и опуская нос к проему в борту космолета.
Легионер толкнул рычаг управления, и «Громовой ястреб» ринулся в пустоту. Резко бросив его вниз, Ариман совершил разворот на 180 градусов, чтобы не столкнуться с выступающими варп-лопастями и блоками пассивных ауспиков. То, как головокружительно перевернулся горизонт планеты, напомнило Азеку о вызывающих дурноту видах «Торкветума».
Удалившись от борта, Ариман решил немного развлечься и направил машину по траектории, совпадающей с вектором движения «Кемета».
Фрегат типа «Нова», украшенный золотом и слоновой костью, обладал чертами, характерными для кораблей с верфей Сатурна: отклоненной назад верхней частью корпуса и более узким профилем, чем у других легионных звездолетов. Между рогами раздвоенного носа, изогнутыми подобно мечу-хопешу, выступал прикрытый лучевыми щитами ствол лэнс-орудия. Очень немногие корабли легиона могли сравниться с обтекаемым «Кеметом» в изяществе.
Раньше на его палубах располагались полдюжины специализированных библиотек с незаменимыми текстами, но сейчас книгохранилища пустовали — их содержимое перевезли в запасники Обсидиановой Башни. Азека печалила мысль о том, что его корабль утратил накопленную мудрость.
Ариман отвалил в сторону от фрегата, который взял курс на причалы в нижних слоях атмосферы. Там стояла на якоре флотилия Тысячи Сынов — жалкие остатки прежней армады. Слегка отклонив ручку управления вниз, воин повел «Громового ястреба» через облака и направил восприятие вовне.
Кто знает, как поменялся рельеф планеты за время его отсутствия?
Дополнительную опасность при снижении представлял тот факт, что границы владений чернокнижников непрерывно сдвигались. Братства всегда подчеркивали различия между собой, но после того как Магнус уединился в своей цитадели, начали открыто и свирепо бороться за территорию. Так, после усиления огненных течений Великого Океана адепты Пирридов перебрались ближе к твердыне примарха и агрессивно защищали недавно обретенные позиции.
Машинный дух «Громового ястреба» потянул ручку управления, настойчиво предлагая Азеку дать полную тягу и устремиться ввысь. Десантный корабль хотел полететь прямо к Алому Королю, будто сокол, возвращающийся на руку хозяина, но Ариман твердо вел машину прежним курсом.
Обсидиановая Башня господствовала над пейзажем, но определить расстояние до цели не удавалось — земля и небо вокруг нее жили по законам снов. Иногда, подняв взгляд от приборной панели, легионер видел, что черный шпиль заполняет весь фонарь кабины. В другие моменты о цитадели напоминала только черная трещинка на мерцающем горизонте. Как обычно, пристанище Магнуса само выбирало, когда позволить посетителю войти.
Под десантным кораблем тянулся беспокойный ландшафт. Отвесные ущелья и скалистые регионы кишели новыми обитателями, которых, словно обломки кораблекрушения, выбросили сюда псионические ударные волны, до сих пор терзающие Просперо. Впрочем, уцелевшие жители сожженного мира были не единственными смертными, что поселились на Планете Чернокнижников.
Присутствие Циклопа влекло сюда изгоев Галактики: обездоленных, преданных, брошенных, заблудших и проклятых. Каждый день здесь появлялись беженцы из неведомых мест и эпох.
На горизонте вышагивала стая громоздких охряных исполинов — титанических богомашин с атомными сердцами, которым удалось отомкнуть замки на своих душах и ожить. Скорбному реву их боевых горнов, что разносился над пустошами, отвечали прямоходящие звери.
Эти покрытые мехом клыкастые чудовища обитали в исторгнутом из недр мира гигантском городе мегалитов, напоминавшем развалины Рамессеума. Твари в броне из кусков металлолома били себя в грудь когтистыми кулаками: они салютовали богомашинам, подражая угрюмым безымянным легионерам из базальтового оплота, расположенного высоко над примитивным поселением мутантов.
Никто не знал, кто такие эти воины или откуда они взялись. Однажды сотни их выступили из шторма ужасающей силы и возвели на иссеченном молниями нагорье черную крепость. Провидцы распознали в пришельцах космодесантников, но всевозможные символы на рваных знаменах и поврежденных в боях наплечниках незваных гостей не были известны Тысяче Сынов.
Заметив, что из фрактального тумана выплывает башня Амона, Ариман совершил крутой разворот влево. Честно говоря, слово «башня» здесь не подходило, так как советник примарха создал для себя колоссальную механическую пирамиду, увенчанную кристаллическими лопастями, комплексами искрящих линз-окулюсов и замысловатыми хронометрами.
Амон, как и Азек, принадлежал к ордену Корвидов. Раздосадованный тем, что их провидческий дар слабеет, помощник Магнуса изучал все более хитроумные способы предсказания будущего.
ТЫ ДОЛЖЕН ПОНИМАТЬ, ЧТО ОН ЗРЯ ТРАТИТ ВРЕМЯ. 
На протяжении обратного перелета с «Торкветума» захваченный оракул безмолвствовал, но Ариман почувствовал, что теперь их беседы возобновятся.
— Амон редко применяет свою силу напрасно, — возразил легионер. Хотя они с советником все чаще расходились во мнениях, Азеку не понравился насмешливый тон Железного Окулюса.
АМОН? ТЫ ХОТЕЛ СКАЗАТЬ, НАУМ? 
— Нет, — бросил воин, уже сожалея, что поименовал брата.
Из саркофага донесся скрипучий смех.
МАРКИЗ АДА… Я ЗНАЮ ЕГО ИМЯ, ДАЖЕ ЕСЛИ ТЕБЕ ОНО НЕВЕДОМО. 
Ариман ничего не ответил. Летающая пирамида меж тем скрылась из виду, и пестрые облака разошлись, открыв взору громадное вулканическое плато. Под его растрескавшейся поверхностью колыхался зловещий оранжевый свет, схожий с подземным океаном магмы.
Из центра плоской возвышенности росла Обсидиановая Башня — стройный пик, в равной мере восхитительный и монструозный, по которому влажно извивались ручейки огненно-жидкого сияния. Потянув ручку на себя, Азек набрал высоту и облетел цитадель своего владыки. Точек входа при первом осмотре не обнаружилось, поэтому Ариман кружил над цитаделью, дожидаясь, когда грандиозный разум внутри разрешит посадку. Твердыня казалась ему неоконченной, будто кусок кремня для наконечника копья, отколотый от камня со дна реки.
ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЗАЧЕМ ПРИВЕЗ МЕНЯ К НЕМУ? 
— Конечно.
СКАЖИ МНЕ. 
— Ради знания.
И КАКИМИ ЖЕ ЗНАНИЯМИ, ПО-ТВОЕМУ, Я НАДЕЛЕН? 
— Это должен выяснить примарх. Знание суть единственное благо, и единственное зло есть невежество.
ТЫ ГОВОРИШЬ ИСКРЕННЕ? 
— Да.
ЗНАЧИТ, ТЫ ТАК ЖЕ СЛЕП, КАК И ТВОЙ ГОСПОДИН, ИБО НЕ ВСЕ ЗНАНИЯ БЛАГОТВОРНЫ. РАСКРЫВ ПРЕДАТЕЛЬСТВО, ТЫ ИСПЫТЫВАЕШЬ БОЛЬ. ИЗОБРЕТАЯ БОЛЕЕ ЭФФЕКТИВНЫЕ СПОСОБЫ ПЫТОК, ТЫ СЛУЖИШЬ ЗЛУ. СОЗДАВАЯ НОВОЕ ОРУЖИЕ, ТЫ ПОМОГАЕШЬ УБИВАТЬ. КТО ЖЕ СОЧТЕТ ПОДОБНЫЕ ДОСТИЖЕНИЯ БЛАГОМ? 
— Знание суть орудие и сила, — сказал воин. — Сила, способная причинять вред или исцелять. Зло таится лишь в том, кто применяет ее в эгоистичных целях.
ТЫ ВЕДЕШЬ СЕБЯ КАК ЗАНОСЧИВОЕ ДИТЯ, АЗЕК АРИМАН. СУЩЕСТВУЮТ СКВЕРНЫЕ ЗНАНИЯ, И ОНИ НЕ ЗАБЫВАЮТСЯ, ЕСЛИ ПОЗНАТЬ ИХ ОДНАЖДЫ. ВСПОМНИ ЭТО, КОГДА ОТКРОЮТСЯ ХРАНИМЫЕ МНОЮ ТАЙНЫ. 
— Все твои секреты скоро достанутся Магнусу. Он опустошит тебя и затем, познав все, что возможно, вышвырнет твою суть обратно в варп.
ТОЧНО ТАК ЖЕ ОН ИЗБАВИТСЯ ОТ СВОИХ СЫНОВ, КОГДА НАДОБНОСТЬ В ВАС ИСЧЕЗНЕТ. 
Азек рассмеялся.
— Примешивай к своей лжи хоть щепотку правды, демон. Магнус едва не погиб, спасая легион от кровожадных отродий Волчьего Короля, а ты утверждаешь, что он бросит нас?
ЕДВА НЕ ПОГИБ?.. ТЫ ВЕСЬМА ВЫСОКО СТАВИШЬ СВОЙ ИНТЕЛЛЕКТ, НО НА САМОМ ДЕЛЕ ПОСТИГАЕШЬ ОЧЕНЬ МАЛО. 
— Я знаю моего отца.
НИ ОДИН СЫН НЕ ЗНАЕТ СВОЕГО ОТЦА ПО-НАСТОЯЩЕМУ. ХОРУС ТЕБЕ ПОДТВЕРДИТ. 
— Мне надоели твои речи, — заявил Ариман. — Сущности вроде тебя — воплощения фальши и злобы, что с наслаждением плетут обольстительные вымыслы ради лжи и интриг. Если избавить от вас Галактику, всем будет лучше.
ГАЛАКТИКУ НИКОГДА НЕ ИЗБАВЯТ ОТ МЕНЯ. 
Легионер вновь усмехнулся.
— Ну и кто здесь «заносчивый»?
МЫ СВЯЗАНЫ С ТОБОЙ. ТЫ ОБЕЩАЛ МНЕ ДУШУ, И ДУШУ Я ПОЛУЧУ. 
Отвечать Азеку не пришлось: из шишковатого выроста на боку цитадели выдвинулись блоки черного базальта, образовавшие кривую лестницу. Заложив вираж, воин подвел десантный корабль к башне и выключил тяговые двигатели; машина зависла над последней ступенью.
— Мы на месте, — произнес Ариман. — Теперь всё, что составляет тебя, принадлежит Алому Королю.

Глава 4: Зал Амун-Ре. Один-один. Возмущения

Постоянным в Обсидиановой Башне было только непостоянство. Азек много раз посещал чертоги отца, и обстановка в них никогда не повторялась. Сейчас, шагнув в треугольный разлом на внешней стене из вулканического стекла, воин почувствовал, как меняется геомантическая структура мира.
Ариман мгновенно перенесся в другое место.
Планета Чернокнижников исчезла.
Азек стоял в развалинах огромного притвора из оранжевого камня. Крыша и стены, поверженные временем и войнами, по большей части обрушились. По обеим сторонам от легионера высились расколотые обелиски и гигантские известняковые колонны, основания которых утопали в наметенном ветрами песке. Между ними виднелась тянущаяся до горизонта пустыня; ее барханы озаряло экваториальное солнце, безжалостно сияющее с голубого неба.
Уцелевшие остатки стен представляли собой исполинские каменные блоки палевого цвета. Вырезанные на них полустертые иероглифы повествовали о деяниях государей. Рядом на нефритовых и мраморных пьедесталах стояли эбеновые статуи божков с шакальими головами и андрогинных царей-небожителей в замысловатых дешретах.
— Аль-Уксур, — проговорил Ариман, узнав великий гипостильный зал в районе Амун-Ре.
Меж изваяний шептали жаркие ветра, ведающие о секретах заброшенного в глубине пустыни города колонн. Маленькие песчаные вихри царапали броню Азека.
Оглянувшись, он убедился, что позолоченные Сервиторы никуда не исчезли. Киборги держали на плечах недвижную громаду Железного Окулюса, будто готовились нести павшего воина к месту упокоения. Эфир, что струился из сварных швов саркофага, льнул к металлу тускло светящейся дымкой.
Ариман повернулся и зашагал ко входу в зал. Пылевые смерчи следовали за легионером, бормоча о хранимых ими грандиозных тайнах. Азек игнорировал их бредни — это «знание» было чушью, золотом дураков.
Сервиторы не отставали от хозяина, и в беспощадном сиянии солнца их кожа таинственно поблескивала. Сняв шлем, Ариман вдохнул горячий воздух. Здесь пахло специями, экзотическими мясными блюдами, подгоревшим хлебом и заиленной водой из плодородной дельты.
Продолжая идти, Азек миновал множество дверей как из сбитых воедино досок, так и из стали-серебрянки, неуместной в ту эпоху. Двери распахивались, стоило воину подойти к ним, а изнутри доносились расчетливые призывы, проникающие Ариману в самое сердце.
Его звал Магнус Красный.
Поначалу воплощения примарха льстиво упрашивали его войти, но ласковые уговоры быстро сменились властными требованиями. Другие ипостаси молили Азе-ка не проходить мимо, обещая показать ему нечестивые чудеса или алхимические формулы, но, как и в случае с песчаными вихрями, эти посулы ничего не стоили. Третьи бранили Аримана за неповиновение, требуя исполнять приказы господина.
Некоторые просто плакали.
Легионер понимал, что настоящего Магнуса среди них нет. К нему обращались или отголоски необъятной сущности Циклопа, заполнявшей башню, или обычные эфирные призраки с опытом мимикрии. Впрочем, даже не внимая их мольбам, Азек невольно заглядывал в каждую дверь.
За одной из них бурлил завывающий круговорот обреченных звезд, и Ариман разом ощутил ужас всех созданий, что населяли бесконечно далекую гибнущую Галактику. Вторая вела в рушащуюся библиотеку, которую завоеватели с факелами спалили дотла. С расколотых полок валились сожженные тома, переплеты из выделанной кожи и сусального золота обращались в пепел на глазах у Азека.
Следующая дверь открылась в безлюдное книгохранилище, где бушевала метель из пустых страниц. Над ними вился дым улетучивающихся чернил, и слова выкрикивали сами себя. За предпоследним порогом обнаружились покои Магнуса в пирамиде Фотепа — окровавленный пол покрывали осколки стекла, в каждом из которых отражался немигающий глаз.
Последние двери перед началом гипостильного зала, выкованные из темного адамантия, были стянуты цепями, скреплены замками из заклятой стали и ограждены символами, вырезанными из живой копии «Arbatel de Magia Veterum».
В их створки бились создания чудовищные и безумные, но Ариман не представлял, что именно заперто внутри.
Он в кои-то веки обрадовался тому, что тайна останется нераскрытой.
С боков от входа в зал Амун-Ре возвышались две одинаковые статуи, черные, как смоль, изображавшие бога с крокодильей головой. По бронзовым доспехам изваяний ползли пятна ярь-медянки, из трещин в резном камне сыпалась темная пыль. Как только Азек осознал, насколько уместны здесь эти скульптуры, по спине у него пробежали мурашки.
Ощутив всплеск накапливаемой энергии, Ариман вскинул хеку. Из теней между идолами-близнецами выступил легионер.
— Брат Азек, — произнес он.
— Амон, — отозвался Ариман, узнав другого корвида по сиянию в ауре, отвращающему беду. Облаченный в багряную броню советник примарха стоял неподвижно как истукан, выставив перед собой серебряный посох, увенчанный солнцем с извивающимися лучами. Казалось, он перекрывает Азеку проход.
Амон выделялся патрицианскими чертами лица, не исказившимися даже во время тяжкого перерождения в Астартес, а также ястребиным носом, темными, как нефть, глазами и коротко стрижеными волосами серо-стального цвета. Настоящий царственный претор или консул.
Он был — и оставался — помощником Магнуса, хотя Ариман, раньше занимавший пост главного библиария, формально превосходил его в чине. Пока что воины не пытались серьезно проверить, остался ли у прежних званий какой-либо вес.
— Я принес трофей для примарха, — сказал Азек, видя, что Амон не собирается пропускать его в зал Амун-Ре.
— Да, вижу, — кивнул другой корвид. Пройдя мимо Аримана, он осмотрел саркофаг оракула, затем слегка стукнул посохом по металлу. Раздалось чересчур громкое эхо, которое не утихало слишком долго.
— И что там? Еще один раздутый от эфира труп? Очередные книги?
— Провидец, — ответил Азек. — Разве ты не знал?
Обернувшись, советник вперил в него взгляд глубоководного хищника.
— Твои глаза… — промолвил Ариман.
— Мои глаза? Что с ними?
— Они всегда были такими темными? Не могу вспомнить.
— Такие же, как обычно.
— Нет. — Азек подошел вплотную к нему. — Когда-то твои глаза видели дальше, чем позволяло зрение любого другого адепта Корвидов. Их взор пронизывал завесы судеб и случайностей, непреодолимые даже для меня. Как же сильно, должно быть, тебя уязвляет то, что Пирриды возвысились, а твое предвидение сейчас не лучше, чем у незрячего смертного, чьи глаза залеплены грязью.
— Ты такой же слепец! — огрызнулся Амон.
Улыбнувшись, Ариман отступил.
— Вовсе нет, брат. Я вижу очень многое. Например, то, как ты цепляешься за фалды Магнуса, будто вернувшийся блудный сын, и боишься покинуть его.
— Страх тут ни при чем, — возразил советник. — Примарх нуждается во мне.
— Тогда ответь мне, братец, почему с тех пор, как мы оказались здесь, ты ни разу не странствовал по Великому Океану в тонком теле? Опасаешься того, что тебе откроется?
Пришел черед Амону улыбаться.
— Ты весьма высоко ставишь свой интеллект, Азек, но на самом деле постигаешь очень мало. Ослепленный гордыней, ты не замечаешь того, что у тебя под носом.
Вспомнив, что оракул говорил ему буквально то же самое, Ариман вздрогнул. Амон меж тем отошел в сторону.
— Входи, — пригласил он. — Примарх ждет тебя.

Лишенный крыши громадный зал Амун-Ре, в прошлом игравший роль читальни, больше напоминал открытую плазу. Его пол из красного мрамора поблек до розового, выжженный непрерывно блистающим светилом. На сотнях широких столов, в случайном порядке расставленных в чертоге, лежали стопки пергаментов. Сидевшие за конторками писцы в капюшонах лихорадочно скрипели перьями, выводя строчку за строчкой.
Когда Азек с Амоном вошли в зал, никто из служителей не поднял головы.
В центре лектория пребывало величественное существо, окруженное сферой из тысячи парящих томов. Текст на их пустых страницах появлялся с быстротой, недостижимой для обычных переписчиков.
Но Магнус Красный и не был смертным мастером слова.
Алый Король, облаченный в развевающиеся одеяния бледно-голубого цвета с золотым шитьем, не только купался в лучах солнца, но и испускал собственное сияние.
Пышные волосы Циклопа охватывал бронзовый венец. Раскинув руки, примарх жестикулировал, словно дирижер в разгаре грандиозного концерта. Как только Магнус заполнял очередную книгу, та исчезала, и на ее месте возникала новая заготовка.
— Мой господин, — обратился к нему Ариман.
Циклоп поднял глаз, и в зале мгновенно наступила тишина. Летающие книги, рванувшись во все стороны, пропали в яркой магниевой вспышке. При виде этого легионер на мгновение ощутил боль утраты.
Амон занял место сбоку от господина.
— Азек, сын мой, — сказал примарх. — Ты вернулся к нам с победой.
Кивнув, Ариман понял, что утратил дар речи. Он довольно долго пробыл в материальном измерении, и теперь его пьянило само присутствие Магнуса.
— Это так, — наконец выговорил Азек, жестом приказывая сервиторам пройти вперед. Опустив несимметричный саркофаг на каменные плиты, киборги поставили вместилище оракула вертикально. По металлической оболочке потекли ручейки черной влаги, но создание внутри молчало, усмиренное феноменальной мощью Алого Короля.
Примарх подошел к трофею, захваченному у тартарухов.
— Это и есть Железный Окулюс? — спросил он, обходя домовину по кругу и осматривая ее, будто ланиста, изучающий мышцы гладиатора. — О нем упоминается в «Аркане Скёйена»?
— Верно.
Магнус ухмыльнулся.
— В описании Скёйена он выглядел более внушительно, не гак ли?
— Да, — согласился Ариман. — Но его сила велика. Циклоп заинтересованно взглянул на легионера.
— И как ты это узнал?
— Обитатели «Торкветума» не захотели отдавать своего провидца без боя. Они сражались, применяя силы эфира, и перебили бы нас, если бы Собек не призвал войдов Дрех’йе.
— Сложное заклинание для обычного практика, — заметил Амон.
— На той станции очень крепка связь с Великим Океаном, — ответил Ариман, обращаясь к примарху. — Собек… поддался искушению.
— Но какое отношение его чары имеют к твоим словам о могуществе Железного Окулюса? — уточнил Магнус.
— Собек потерял контроль над заклятием, мой господин, и войды обратились против него. Демон внутри саркофага отправил духов обратно в варп, усилив сотворенный мною Сигил Аматэрасу, — объяснил Азек.
— Демон помог тебе? — вмешался Амон. — Почему?
— Не знаю, — без запинки солгал Ариман. Он говорил кратко, опасаясь невзначай проболтаться о сделке, заключенной в пещере оракула.
— Любопытно. — Наклонившись, Циклоп прижался к саркофагу щекой. — И неожиданно.
Примарх закрыл глаз и начал водить руками по кованому металлу, медленно расплываясь в улыбке. Азек почувствовал, как тварь внутри сжимается, будто побитая шавка, ощутившая на себе длань нового всевластного хозяина.
— Афоргомон? — прошептал Магнус, иронично усмехнувшись. — Что ж, на первых порах это имя тебе подойдет.
Отступив от Железного Окулюса, он снова повернулся к Ариману.
— Войды — безжалостные изверги, — сказал Алый Король. — Собек уцелел?
— Он выжил, мой господин, но, как и Менкаура, тяжко пострадал в бою.
— Где они сейчас?
Азек помедлил с ответом.
— Хатхор Маат сейчас везет обоих в мою башню.
Циклоп наклонил голову, и Ариман почувствовал, что его господин охватывает неводом своего разума весь мир. Освобожденное сознание прокатилось по континентам Планеты Чернокнижников.
— Перерождение плоти настигло Собека, — произнес Магнус. Кожа примарха потемнела, одеяния ученого мужа превратились в багряный доспех, отделанный по краям слоновой костью и серебром. Туловище великана охватила украшенная рогами кираса с гравировкой в виде извивающихся змей, которые окружали неколебимое пламя; к броне крепился килт из полос вываренной кожи. На поясе ручной работы повисли золотой хопеш и скованный цепью гримуар древних заклинаний.
— Да, мой господин, — признал воин, с трудом оторвав взгляд от «Книги Магнуса».
— И что ты задумал для несчастного практика?
Соврать Ариман просто не мог, поэтому сказал правду:
— Я попробую спасти его.
Алый Король разочарованно вздохнул.
— Ты не забыл, что я повелел тебе, Азек? Помнишь, как на вершине этой самой цитадели я предупредил, что твое неповиновение вызовет у меня великое неудовольствие?
Легионер ощутил, как пси-мощь его генетического прародителя возрастает, нависая над Ариманом, как подошва над насекомым. Он проявил детскую наивность, решив, что сумеет утаить случившееся с Собеком.
— Помню, мой господин.
— Видно, не слишком хорошо, — бросил советник.
По-отечески взяв Азека за плечо, Циклоп повел его к рядам столов, занятых безмолвными писцами. Амон следовал за примархом на расстоянии пяти шагов.
— Сын мой, — начал Магнус, — ты нарушаешь мой эдикт, считая его ошибочным и думая, что тебе по силам исцелить Собека. Тебе кажется, что ты способен излечить всех падших, но это не так. Ты обречешь их на удел более жуткий, чем нынешнее проклятие.
— Я не могу просто махнуть рукой на моих братьев, — возразил Ариман.
— Поверь мне, Азек, выстрел в голову будет милостью для твоего практика. Когда-то давно я едва не разрушил себя, стараясь исправить заложенный в нас изъян, но любое лекарство оказывалось хуже болезни. Даже то, что я счел избавлением, в действительности было погибелью, целую вечность ждавшей своего часа.
— Но ведь здесь мы, несомненно, отыщем способ снять проклятие. — Азек обернулся к Железному Окулюсу. — Разве не ради этого вы прочесываете Галактику, отправляете нас за артефактами, безумцами и прорицателями? Разве не ради этого мы собираем сведения?
Алый Король с грустью покачал головой.
— Нет, сын мой. У ваших поисков иная цель.
— Какая же? — требовательно спросил воин.
— Следи за своим тоном, Ариман, — предупредил Амон, взявшись за рукоять хопеша.
Магнус вскинул ладонь, призывая советника успокоиться.
— Я предполагал, что ты уже понял, — сказал Циклоп. Переписчики в капюшонах возобновили работу, и по залу Амун-Ре разнесся скрип перьев. — Вы трудитесь на благо самого знания. Ради сохранения накопленной мудрости я собираю здесь всевозможные истины, ибо то, что я изведал однажды, не должно забыться никогда. Мы обязаны сберечь информацию для грядущих поколений, ибо в ней кроется надежда на светлое будущее для всего человечества.
Примарх вел Азека все дальше по лабиринту столов, дотрагиваясь до лежащих на них пергаментов. Там, где его пальцы касались чистых листов, растекались строчки воплощенного знания и просвещения. Но никто из писцов не поднимал глаз от своей работы, что неожиданно и глубоко обрадовало Аримана.
— Будущее? — переспросил он. — Наш легион на краю гибели. Если вы не поможете мне спасти Тысячу Сынов, мы не увидим грядущего!
Вскипев от раздражения, он смахнул с ближайшего стола кипу пергаментов. Страницы рассыпались по мраморному полу.
— С ведением хроник можно подождать до окончания войны между Императором и Хорусом! Тогда у всех остальных будет достаточно времени, чтобы отстроить разрушенное и заново изучить утраченное!
— Остальных, говоришь? — Магнус щелкнул пальцами, и разлетевшиеся листы вернулись на место. — И кому же среди моих братьев или граждан Империума ты доверишь столь судьбоносный труд? Льву? Да, в душе он ученый, но слишком любит тайны. Он начнет делиться знанием выборочно, оставляя важнейшие сведения в секрете от простых людей. Робаут? Слишком консервативен, чтобы признать пользу неограниченной свободы познания. Ни Рогал, ни Джагатай, ни Корвус не разделяют моих идей. Вулкан слишком прочно врос в землю и камень, чтобы поднять взор к звездам. Прежде я дал бы шанс Сангвинию, однако ныне он ступает по дороге, что ведет к кровопролитию и безумию.
— Вы перечислили только наших врагов, — указал Азек. — Тех, кто желает уничтожить нас.
— К сожалению, да. — Циклоп остановился рядом с одним из переписчиков. — Хорус вступил в союз с заблудшими и сломленными братьями. Разве подобных существ интересует познание?
Ариман безмолвно наблюдал за тем, как перо писца мечется по странице, выводя пугающе знакомые фразы. Он сам много лет посвятил изучению этих текстов, что хранила висевшая на поясе Алого Короля книга.
— Кто эти создания? — спросил воин. — Что они пишут?
— Незабытые осколки моей сути, — объяснил Магнус. — Каждая часть меня вспоминает здесь книги и послания, прочтенные мною на Просперо. Все, что я увидел и изучил, по-прежнему остается со мной. Сведения нужно записать до того, как сядет солнце и забудется все, что составляет меня.
— Нет, — буркнул Азек, заметив, что писец поднимает взгляд. — Я не хочу видеть его.
— Ты должен, ибо примириться с нашей бедой для тебя важнее, чем для прочих моих сынов.
Легионер покачал головой:
— Нет.
— Смотри, — приказал Циклоп, и Ариман повиновался.
Откинув капюшон, переписчик открыл свое лицо, во всем схожее с лицом Магнуса Красного, но опустошенное и исхудалое, лишенное жизненных сил. Создание в обличье отца Азека бездумно воззрилось на воина единственным немигающим глазом. С трудом оторвав взгляд от чудовищного призрака-двойника, Ариман увидел, что и остальные существа в зале сбросили маскировку. За столами сидели ипостаси расколотой души Алого Короля.
От картины разбитой на куски сути примарха, когда-то прекрасной и божественной, у Азека разрывались сердца.
— Мне нужно вспомнить все, — произнес Магнус. В его голосе отдавалась усталость, укоренившаяся в глубине души. С каждым вздохом она звучала все громче. — Пока я еще жив.

Тишина.
Обычно атенейцы не испытывали ничего подобного. На любого телепата каждую секунду каждого дня обрушивалась какофония блуждающих мыслей. Величайшим адептам удавалось вычленять из подобного месива значимые отрывки, не сходя при этом с ума — по крайней мере, окончательно.
Тут, в кристаллическом лесу, царило нечто очень близкое к безмолвию. Именно поэтому Санахт возвел здесь свою башню, грациозный шпиль с рифлеными стенами из жемчуга и слоновой кости, похожий на рог нарвала.
На вершине цитадели плясал синий огонь, и среди блистающих деревьев у ее основания резвились тени. Тонкие стволы из лучистого стекла качались на певчих ветрах, мелодично бренчавших прозрачными ветвями. Среди сучков прыгали хихикающие искорки ignis fatuus — безмозглой мелочи, пси-отголоски которой жужжали в сознании атенейца.
— Ты серьезно надеешься спрятаться от меня? — выкрикнул Санахт.
Мечущиеся духи разнесли его слова по лесу, но ответа не последовало. Впрочем, мечник его и не ждал.
Люций был слишком хитер, чтобы попасться на столь очевидную уловку.
— Твои мысли выдают тебя, мечник, — продолжил атенеец. — Я слышу, они ревут в твоем черепе. Как ты выносишь такой шум?
Легко ступая между деревьев, Санахт держал мечи у бедер остриями вниз. За парными клинками, черным и белым, тянулись светящиеся полосы разрядов. Заросли расступались перед воином, облегчая ему путь, тогда как перед его добычей ветви смыкались.
Перемещаясь, атенеец сохранял идеальное равновесие и бдительно выискивал в лесу подозрительные мелочи. Он пристально глядел вперед, но и боковым зрением мог уловить любое движение.
В прошлой дуэли мечников победу одержал Люций. Способность Санахта читать мысли оказалась бесполезной против нечеловеческого проворства его оппонента. Ариман вмешался в поединок, не позволив отпрыску Фулгрима убить атенейца, но спор их клинков остался неразрешенным.
Возможно, он закончится сегодня?
По зарослям прошуршала волна веселья. Раздался злорадный смех. Кто это — Люций или какой-нибудь своенравный дух? Медленно поворачиваясь вокруг своей оси, Санахт неторопливо поднял клинки и направил свое восприятие в глубину леса.
«Вон там. Впереди и слева».
Зазубренный шип стремления отнять жизнь. Сознание, настолько приспособленное к убийствам, что само превратилось в клинок. Люций мастерски истреблял врагов, но при этом излучал колоссальное высокомерие, замешанное на эгоизме, нарциссизме и любви к смерти.
— Попался, — прошептал атенеец.
Он задышал реже, повел плечами и мысленно поднялся в третье Исчисление. Некоторые легионеры выбирали для схваток восьмое, однако Санахт предпочитал ясность, даруемую нижними ментальными уровнями. Окружающий мир тут же стал болезненно контрастным, каждая его деталь — до крайности четкой и реальной.
Атенеец оценил иронию происходящего.
Тонкие, как волос, ветви превратились в смертоносные моноволокна из крошечных твердых фракталов — перекрывающихся геометрических плоскостей. Легионер увидел, что каждый его выдох приводит к бесконечно сложным изменениям в микроклимате этого участка леса. Пылинки, кружащие в лучах света под деревьями, потащили за собой кометные хвосты вытесненных фотонов.
— Я и не прячусь от тебя, — донеслось из зарослей.
Казалось, голос звучит сразу со всех направлений, из ниоткуда. Приняв боевую стойку, Санахт продолжил идти вперед. Разворачиваясь на пятках, он выискивал среди деревьев признаки присутствия мечника — всё, что могло указать ему местоположение Люция.
— Я хочу, чтобы ты нашел меня.
— Тогда покажись, и покончим с этим, — отозвался атенеец.
— Показаться? — Люций рассмеялся. — У меня предложение получше. Ты хотел заглянуть мне в голову, так давай же!
Его кошмарные мысли врезались в разум Санахта, сминая и раздирая его образами раскаленных ножей, острых крючьев и изуродованной плоти. Перед глазами атенейца пронеслась кавалькада извращений, маскирующихся под чувственную страсть. За ней последовали гротескные, ободранные до костей твари — злобные чудища, что уродовали сами себя и наслаждались новым обличьем. Их сопровождали картины адских ужасов, которые прежде считались омерзительными, но теперь виделись приятным разнообразием на фоне унылого бытия.
…женщина со скрытыми шрамами…
…осколок стекла, полосующий лицо мечника…
…освежеванные создания, упивающиеся своими муками…
…изумрудно светящиеся призраки из обреченного мира чужаков…
…воин на крыльях ворона, вонзающий клинки в его тело…
Боль, принесенная последним видением, заставила Санахта рухнуть на колени. Два копья невыносимого жара, миновав ключицы, вошли ему в грудную полость.
— Как ты выжил? — прохрипел атенеец. — Мечи Ворона должны были прикончить тебя!
Поднявшись в Исчислениях, он закрылся от тошнотворных прикосновений искаженного рассудка Люция.
— Я затем и пришел сюда, чтобы разобраться!
Выпрыгнув из яркой дымки за спиной Санахта, отпрыск Фулгрима взмахнул серебристым мечом по дуге. Обезглавливающий удар.
Надменный и претенциозный.
Увернувшись, атенеец вскинул парные клинки, поймал ими, словно лезвиями ножниц, меч неприятеля и крутанул его в сторону. Отскочив вбок, Люций удержал оружие и уклонился от ответного выпада.
— Отлично, — похвалил Санахт. — Ты почти достал меня.
— Тебе понравилось увиденное? — спросил тот, отшатываясь. Соперники закружили среди деревьев.
— Весьма… поучительное зрелище. Что произошло с твоим легионом? Я насмотрелся такого…
— Долгая история. — Испещренное шрамами лицо легионера подергивалось в свете деревьев.
— Ты ведь сам порезал себя, верно?
— Да, — признал Люций, выписывая мечом восьмерки. — В тот момент это показалось мне хорошей идеей.
— Почему?
— Поверишь, если я отвечу, что из-за женщины?
— Той художницы?
— Верно.
— Потом ты убил ее?
— Ты же видел мое прошлое, так что найди ответ сам.
Чужое скверное воспоминание всплыло в сознании Санахта, и он тряхнул головой.
— Тебе не пришлось: она уже готова была покончить с собой.
— Что тут скажешь? Вот так я действую на…
Атенеец не дал ему договорить. Он бросился вперед, направляя Шакала к шее Люция. Тот шагнул в сторону и заблокировал черный кристаллический клинок. Крутнувшись на пятке, Санахт с треском впечатал локоть в скулу противника.
Сын Фулгрима пошатнулся; не давая ему опомниться, атенеец отбил меч соперника вбок и с размаху ударил его в лицо крестовиной своего оружия. Раздался хруст костей.
Отпрыгнув назад, Люций обильно сплюнул кровью и, ухмыльнувшись, облизнул заостренные зубы раздвоенным языком. Но атенеец еще не закончил. Он не собирался обмениваться солдатскими подначками между выпадами — только не сейчас. Развивая успех, Санахт проник в рассудок неприятеля, стер грязь осознанных мыслей и изучил низкоуровневые рефлексы, управляющие телом неприятеля.
Когда они скрестили клинки в прошлый раз, атенеец недооценил соперника. Больше такого не повторится.
Люций отступал — проворство и самоконтроль не помогали ему справиться с отточенным натиском Санахта, который дополнял свое мастерство фехтования псайкерскими навыками. Пока еще сын Фениксийца отражал выпады темного и светлого мечей, но вечно так продолжаться не могло.
Закончилось все очень быстро.
Шакал вонзился Люцию в бок. Тут же Санахт подсек противника ногой под колено, и легионер Третьего рухнул навзничь, не успев сгруппироваться. В следующий миг атенеец навалился на соперника, прижал его правую руку одним наколенником и надавил другим ему на шею.
Санахт поднес клинок к горлу Люция так близко, что силовое поле обожгло кожу.
— Говорил же, что одолею тебя.
— Если ты тоже умрешь, это засчитают как победу? — уточнил отпрыск Фулгрима.
Опустив взгляд, атенеец увидел, что острие серебристого меча упирается ему в самый тонкий участок доспеха, чуть ниже ребер. Стоило Люцию нанести удар, и клинок вышел бы из глотки, пробив по пути сердца и легкие.
— Ну что, Санахт, погибнем вместе? — спросил легионер Детей Императора, давя на рукоять меча. — Однажды я уже умер, но вернулся обратно. Повезет ли тебе так же?
Атенеец выпрямился, прокрутил клинки и убрал их в ножны. Вскочив на ноги, Люций потер опаленную кожу на шее.
— Итак, один-один, — заключил он.
Санахт не ответил. Он смотрел ввысь, где с расколотого неба спускались сквозь облака три исполина, похожие на готические соборы. Их серповидные носы окутывало варп-свечение, а сигилы, вырезанные на бронированных бортах, пылали эфирным огнем.
— «Фотеп», — произнес атенеец, едва осмеливаясь верить своим глазам. — «Анхтауи» и «Киммерия»…
— Знакомцы твои? — поинтересовался Люций.
— «Фотеп» был флагманом Алого Короля, — пояснил Санахт. — Его отослали с Просперо перед нападением Волков.
К трем боевым баржам присоединялись все новые корабли: ударные крейсеры, фрегаты, эсминцы, целые стаи «Грозовых птиц» с красными корпусами и вставками оттенка слоновой кости — геральдическими цветами Тысячи Сынов.
— Потерянные флоты вернулись, — заключил атенеец.

Магнус и Амон наблюдали за снижением легионной армады с балкона мастерской советника у вершины его механической пирамиды. Десятки звездолетов с полнокровными боевыми ротами Пятнадцатого прорывались через грозовые тучи, уверенно держа курс на Обсидиановую Башню.
— Никогда не думал, что увижу нечто столь прекрасное, — сказал Амон.
— Я тоже, друг мой, — отозвался Циклоп. — Я тоже. Советник вопросительно посмотрел на примарха.
— Разве не вы призвали их?
— Нет. Я здесь ни при чем.
— Тогда как они оказались здесь?
Алый Король не ответил. К удивлению Амона, он отвернулся от кораблей и ушел в мастерскую. Немного задержавшись на балконе, советник пересчитал боевые космолеты и прикинул, сколько космодесантников вернулись к собратьям.
Как минимум три тысячи. Возможно, даже пять.
Оторвав глаза от славной картины возрожденного флота легиона, Амон последовал за Магнусом.
Хотя покои советника состояли из эфирного вещества, измененного псионическими силами, все в них было не менее реальным, чем любой объект материального мира. Для каждого чувства здесь имелся стимул, пробуждающий воспоминания: текстура латунных поверхностей, тиканье за отформованными медными панелями, запахи и вкусы алхимических составов.
С наклонных стен свисали чародейские гороскопы, соседствующие с переполненными книжными полками, печатными астрономическими таблицами и противоречивыми схемами наблюдений за девятью солнцами. На верстаках в беспорядке валялись сломанные астролябии, экваториумы и чудовищно сложные астрариумы. На деревянных досках с резными символами прорицания лежали рядами целые уродливые скелеты и отдельные гадальные кости.
Посреди мастерской покоилась плоская овальная глыба, вырезанная из кристаллов Отражающих пещер. Черный участок шпинели в ее центре казался расширенным зрачком.
— Потоки варпа все так же настроены против тебя? — спросил Циклоп.
Стоя на коленях перед сакральным камнем, примарх неотрывно смотрел в его глубины.
— Да, мой господин, Великий Океан по-прежнему благоволит Пирридам, — подтвердил Амон, развернув свиток с чертежами небесных течений, напоминающий карту древних мореходов. — Но силы Корвидов еще вернутся.
— Я тоже ожидаю этого, — согласился Магнус.
Он поднялся и зашагал по мастерской, иногда останавливаясь, чтобы изучить тот или иной разбитый инструмент прозревания. Заметив какой-то хрустальный шар, Алый Король с ухмылкой поднял вещицу, сдул с нее пыль и потер ладонью.
— Мой господин?..
— Что? — Магнус положил прозрачную сферу на место.
— Вернулись только три из отосланных вами флагманов.
— Да, я видел. — Циклоп подошел к скелету существа, порожденного необъяснимой эволюцией. — С ними нет «Наследника Просперо».
— Вы знаете, где он?
— Призраки Тизки утверждают, что больше мы не увидим его. Говорят, что кораблю суждено погибнуть в мире Самовластной Королевы.
— Не слышал о такой планете.
— Я тоже. — Отодвинув костяк, Алый Король поднял проволочную модель планетной системы. — Тебя это удивляет?
— В любой иной ситуации я поразился бы, — признал Амон. — Сейчас, зная, какую тяжкую рану нанес вам Русс, я не удивлен, но напуган тем, что из этого следует.
— Для меня?
— Для всех нас. — Легионер взял с полки из черного ясеня толстую конторскую книгу. — Именно поэтому я просил вас прийти сюда.
Смахнув с ближайшего верстака расколотые линзы и хрустальные лупы, советник положил на него гроссбух. Подойдя к Амону, примарх взглянул на бесконечные столбики цифр и зашифрованных слов.
— Это «Liber Prospero»? — уточнил Магнус.
— Да, указатель всех знаний, спасенных нами с Просперо. И всех сведений, которые, как я верю, нам удастся спасти.
— Зачем ты показываешь мне каталог? — спросил Алый Король.
— Даже если мы вернем каждую мелочь, перечисленную в нем, то обретем лишь толику накопленной нами мудрости. — Воин поднял глаза. — Но вы и так это сознавали, верно?
Вздохнув, примарх закрыл «Liber Prospero».
— Разумеется, сознавал.
Амон вернулся к Алтарю Корвидов и обошел вокруг камня, держа ладонь на включении темной шпинели в его центре. Над поверхностью возникло изображение колоссального строения из переливающегося стекла, хрома и стали, настолько реалистичное, что к нему хотелось прикоснуться.
— Пирамида Фотепа, — сказал Циклоп.
На ее мерцающих скатах играли солнечные лучи, и стекло казалось янтарным, как в часы заката на Просперо. Когда по зеркальным граням скользнули тени облаков, легионер увидел в отражении чудесные здания Тизки из мрамора и золота.
Сейчас та же самая пирамида — ее ржавеющий стальной каркас — оседала и рассыпалась в пустошах, заселенная призраками и грустными воспоминаниями о погибшей родине.
Советника пронзила боль потери, какой он не испытывал с момента прибытия на эту жуткую планету. До сих пор Амон занимался восстановлением библиотек, что помогало ему справляться с горем.
— Я помню, как ее возводили, — сказал воин, и в мастерской зазвучали крики морских птиц, а диаграммы на стенах затрепетали, потревоженные теплым сирокко. — Вы, мой господин, могли бы сотворить пирамиду за одну ночь, но, как обожает говорить Азек, полезно бывает поработать руками.
Магнус обошел мираж по кругу. Фокус изображения сместился к фундаменту, где исполинские наклонные балки из посеребренного адамантия скреплялись огромными болтами и стальными скобами.
Корвид поднял фантомную пирамиду над камнем, поворачивая ее изящными движениями пальцев.
— При постройке любого огромного и сложного объекта тщательнее всего следует вычислять расположение и фиксацию опор в его основании. Допустимый предел погрешности здесь минимален. Любая неточность на данном этапе — например, отверстие, просверленное в паре миллиметров от нужной точки, или угол схождения, определенный с ошибкой в долю градуса, — приведет к серьезнейшим проблемам.
Легионер перенес точку обзора вверх по зданию, туда, где поперечные распорки нивелировали компрессионное воздействие основных элементов конструкции.
— Пятьюстами метрами выше эти незначительные огрехи превратятся в двадцатиметровые расхождения. Порой мы игнорируем или не замечаем крошечные возмущения, считаем мелкие изъяны несущественными… Но все они имеют далеко идущие последствия. «Как вверху, так и внизу».
— С пирамидой Фотепа ничего подобного не произошло, — указал Циклоп. — Она была идеальна.
— Да, была, — согласился Амон. По его жесту изображение сложилось внутрь себя и исчезло.
— Тогда к чему твои рассуждения?
— Я знаю, что с вами происходит, — ответил советник. — Мне известно, что вы умираете.

Глава 5: Спаситель. Переписывание кода
Завеса скорби

За время отсутствия Аримана его башня из эфирного вещества изменила свою форму. Изначально Азек создал витой белокаменный рог, но оставленная без присмотра цитадель превратилась в уродливое напластование невозможных многогранников.
Внутри нее возник запутанный лабиринт с бесконечными переходами, ведущими в пустоту дверями и неисчислимыми фрактальными залами, которые гнездились один в другом, нарушая все законы перспективы.
Ариман медленно ходил по кругу в самом верхнем помещении твердыни, атамом с черным клинком вычерчивая на стенах символ Тутмоса. Если ему удастся совершить чудо, пусть оно пока что останется тайной.
С плеч корвида ниспадал вороновый плащ его братства; помимо него, Азек использовал в ритуале все накопленные им артефакты прорицания: алую рясу, вытканную ийялаво, матерями-оракулами; агат из Отражающих пещер; деревянное око, вырезанное из корпуса левантийского барка, и восковую печать с текстом из «Mirabilis Liber».
Отполированный базальтовый пол прорезали девять концентрических кругов. Хатхор Маат и Санахт, облаченные в одеяния своих братств и скрывавшие лица под капюшонами, передвигались по этим бороздам в противоположных друг другу направлениях и от внешних колец к внутренним. Они засыпали в углубления порошок «адского камня».
В центре защитных кругов стоял заиндевелый стазис-контейнер. Помещенный туда Собек не изменился с тех пор, как Ариман последний раз видел его на «Торкветуме». Искаженное ужасом, замороженное чарами павонидов, лицо практика застыло, могучей технологией принужденное замереть в бесконечном мгновении.
Возле откидной дверцы в боку контейнера стоял на коленях апотекарий Пентху, только что закончивший лечить Менкауру. Изолированные кабели соединяли его нартециум с внутренними системами устройства.
— Готово. — Санахт отряхнул руки от последних крупинок порошка. Все девять окружностей, озаренные пламенем парящих над полом хрустальных кадил, сверкали подобно алмазной пыли.
— Ты уверен? — уточнил Азек, убрав атам в ножны.
— Это же простой защитный круг, — ответил атенеец.
— Ошибки здесь недопустимы.
— Сказал адепт, который нарушил собственный защитный круг, — вмешался Хатхор Маат. — Помнишь, как легко Астенну спровоцировал тебя?
Ариман кивнул, признавая правоту собрата. В прошлом Азек действительно совершил глупый промах, недооценив воина, искаженного перерождением плоти.
— Больше такого не повторится.
— Надеюсь, — отозвался павонид. — Иначе я велю Санахту всадить тебе в брюхо пару его прелестных мечей.
Пропустив угрозу мимо ушей, Ариман повернулся к Пентху.
— Апотекарий?
Тот щелкнул последним рычажком и кивнул, увидев, что ряды гемм-индикаторов сменили цвет с зеленого на янтарный.
— Все готово. — Выпрямившись, он обернулся к Азе-ку. — Встроенный медицинский модуль заработает сразу же после отключения поля, но имей в виду, что я не одобряю твой план.
— То есть ты не хочешь участвовать?
— Напротив. Если тебе не удастся остановить деградацию Собека, я подарю ему легкую смерть, избавив от гибели в огне Пирридов.
— Я одобряю твои намерения, но до такого не дойдет, — заверил его Ариман.
Хмыкнув, Пентху все равно вытащил из кобуры болт-пистолет.
— Санахт, Хатхор Маат, вы готовы? — спросил Азек.
— Да, — подтвердил мечник, вставая прямо перед контейнером.
— Пора начинать, — бросил павонид. Заняв позицию слева от Санахта, он повел плечами, как будто готовился к бою.
Ариман остановился справа от атенейца. Мыслительный процесс корвида стал более плавным и абстрактным: он старался покинуть то-что-есть и воспринять то-что-будет.
— Вы оба, переместите разум во второе Исчисление, — скомандовал мечник. Дымка варп-энергии заволокла ему глаза, заструилась изо рта.
— Не третье? — переспросил Азек.
— Нет, во втором мы сможем почти мгновенно обмениваться мыслями. Я так понимаю, что действовать нужно быстро, да?
— Совершенно верно, — согласился Ариман. — Скорость жизненно важна. Хатхор Маат, ты должен немедленно следовать полученным от меня образам.
— Показывай дорогу, и я проведу Собека к нам.
Все три псайкера наполнили свои тела мощью Великого Океана, и серебристые круги на полу задрожали, словно оказались под водой.
— Апотекарий, выключай стазис-поле, — скомандовал Азек.
Пентху нажал несколько генокодированных рун на боку контейнера, и темпоральный пузырь исчез. В зал вырвался воздух с «Торкветума» — последний выдох практика. Хатхор Маат заворчал от напряжения: теперь сдерживать гиперэволюцию пациента приходилось ему.
Собек резко открыл глаза, полные страха.
— Ариман! — крикнул практик. — Оно здесь. Останови…
По полу раскинулись узоры голубой изморози. Резные сигилы на стенах вспыхнули, не позволяя энергии Хатхора Маата выйти наружу.
— Быстрее, — выдавил адепт Павонидов сквозь сжатые зубы.
— Начали, — велел Азек. — Объединяемся.
Санахт положил ладони на плечи соратникам, став проводником между корвидом-прорицателем и павонидом-биомантом. Ариман втянул воздух, пропитанный холодной мощью атенейца; она напоминала острый, как бритва, стальной клинок в ножнах изо льда. По стенам заскользили тени потусторонних созданий, ощутивших нарастание чародейской силы. Пока что символ Тутмоса мешал им проникнуть в зал, но вечно он не продержится.
— Скорее открывайте сознание, — произнес Санахт голосом, похожим на журчание чистой воды, текущей по сглаженному временем камню. — Я — ключ и врата, конец и начало, извилистый путь двух умов к единению.
Азек ощутил, как неописуемо сложные рассудки братьев сливаются с его разумом. К превосходно упорядоченному сознанию атенейца присоединились вечно меняющиеся запутанные образы — мысли Хатхора Маата. Готовясь к схватке с перерождением плоти, адепт Павонидов уже высвободил свой непостоянный, многогранный ум.
— Мы едины, — промолвил мечник.

Ариману показалось, что он прыгнул с прибрежного утеса.
Когда Псайкеры покидали настоящее, устремляя восприятие в будущее, они без всякой уверенности в успехе погружались в бескрайнее море, привязанные к реальности лишь тончайшей нитью.
Очень легко было унестись прочь от знакомых берегов на стремительных волнах Великого Океана, который завлекал образами возможного грядущего, настолько далекими, что пловцы срывались с якорей, закрепленных в «сейчас».
И освобожденные разумы уже не возвращались в тела.
Переместив свой рассудок в плоть Собека, корвид почувствовал, что организм практика надрывается, пытаясь разорвать оковы мощи, наложенные Хатхором Маатом. Тело самого Азека отозвалось этим усилиям, тоже возжелав избавиться от косного постоянства. Ариман свирепо подавил стремление к переменам внутри себя и начал изучать миллиарды вариантов будущего, порожденного генетической анархией в клетках пациента. Каждый возможный исход разветвлялся на миллионы последующих вероятностей, число которых ежесекундно возрастало в геометрической прогрессии.
В некоторых случаях практик раздувался от опухолей, и его пропитанная варпом бесформенная плоть расступалась под натиском новых конечностей. Иногда тело Собека принимало обличье какого-то существа — крылатого, странным образом похожего на птицу и рептилию одновременно. При этом оно всякий раз слегка видоизменяясь.
С каждым ударом сердца Азек отметал десятки путей в грядущее, установив, что они ведут к смерти пациента, и переводил мысленный взор на соседние ответвления. В его разуме мелькали сотни потенциальных исходов, но любой из них распадался на невообразимо кошмарные картины вздувшихся вен, лопающихся органов и плоти, пересоздающей себя во все более чудовищных формах.
Ариман смутно осознал, что обливается потом. Даже величайшие адепты его братства с огромным трудом находили единственно верный вариант судьбы среди потенциально бесконечного множества уделов. Однако Азек провел немало экспериментов с тех пор, как попал на эту планету, и, пусть ему не удалось обнаружить средство от проклятия, ценой больших жертв он точно установил границы выносливости постчеловеческого организма. Теперь корвид сразу отбрасывал гибельные для Собека исходы и изучал лишь те, что дарили крошечную искорку надежды. Братья Аримана проливали кровь и умирали во время опытов, но легионер извлек уроки из их страданий; возможно, обретенная мудрость поможет ему спасти практика.
Если же получится исцелить его, получится исцелить всех.
+Дай мне подходящий образ,+ передал Хатхор Маат.
+Пока ничего нет,+ ответил Азек.
Будущее ветвилось и разделялось быстрее, чем воин успевал анализировать его. Он просматривал все больше вариантов, хотя и понимал, что их слишком много.
+Должно же найтись хоть что-то!+
+Каждое увиденное мною изменение убивает его.+
+Я больше не могу сдерживать болезнь!+ отправил павонид. +Просто отыщи лучшее из того, что есть.+
+Мельчайшая промашка приведет к непредсказуемо чудовищным последствиям.+
+Он все равно умрет! Выбирай уже, чтоб тебя!+
Ариман собрался с силами, готовясь принять непростое решение. Он уже отбросил миллионы вероятных сценариев, но все равно оставалось еще поразительно много возможных исходов. Не видя другого пути, Азек рассчитал генетическую конфигурацию, которая давала пациенту наибольшие шансы на выживание, и отправил ее образ Хатхору Маату.
+Вижу!+ сообщил тот.
Поток направляемой павонидом биомантической энергии излился на самые глубинные уровни организма Собека, разбивая клетки и составляющие элементы самой сути легионера.
Практик, терзаемый мучительной болью, забился в фиксаторах внутри контейнера. Направляемая Хатхором мощь изменяла его тело, разрывала в клочья и перестраивала с фундаментальных слоев. Ощутив раздирающее душу страдание воина, Азек сбросил его в бездонную пропасть подсознания.
Он не смог бы перенести то, что сейчас испытывал Собек.
+Прекратите!+ мысленно закричал апотекарий. +Вы убиваете его!+
+Мы его спасаем!+ прорычал Маат.
+Ариман, останови его!+ потребовал Пентху.
+Нет. Мы пойдем до конца,+ отрезал корвид.
Судьба уже изменялась в соответствии с его предвидением. Вслед за глубинными сдвигами в организме практика по телу самого Азека прокатывались отголоски боли.
+С меня хватит,+ отправил апотекарий, поднося болт-пистолет к виску Собека.
Ариман выбросил руку вперед, и оружие мгновенно развалилось на составные части. Снаряды, затвор, магазин, приклад, ствол и спусковая скоба с лязгом рассыпались по базальтовому полу.
+Мы пойдем до конца,+ повторил корвид.
+Будь проклята твоя гордыня, Азек!+
Тот оставил вспышку Пентху без внимания. Ариман не имел права отвлекаться: всякий раз, когда Хатхор Маат вносил новое изменение, варианты будущего разветвлялись вновь. Заметив, что в их сплетении резко уменьшилось число сценариев, завершающихся жуткой смертью практика, Азек воспрянул духом.
+Получается!+ крикнул он.
Собек мучительно взвыл и забился в адских конвульсиях. Медицинский модуль контейнера издал пронзительные сигналы тревоги, на всех его экранах вспыхнули символы биологической опасности.
+Продолжаем!+ отозвался павонид, разум которого словно бы стонал от напряжения — Хатхор Маат переписывал сотворенный Императором код жизни. Упиваясь мощью своего дара, адепт преобразовывал пациента, обрубая все аномальные ветви противоестественной эволюции.
Человечество уже многие тысячи лет управляло развитием нижестоящих форм жизни, но никогда не получало мгновенных результатов. Благодаря искусственной селекции люди с незапамятных времен одомашнивали растения и диких животных, но пересоздание Собека, несомненно, было величайшим достижением в области генетики.
Удел практика с каждой секундой становился все очевиднее. Ариман трудился на пределе возможностей, и у Санахта дрожали руки от усилий по поддержанию телепатического моста. Хатхор внутренне ликовал, зная, что первым в истории совершает столь восхитительное деяние.
Павониды обладали чудесным даром биомантии, но польза от ее применения часто оказывалась преходящей. Жизнь по природе своей стремилась поддерживать устоявшиеся формы и функции. Обычно она сопротивлялась навязываемым изменениям, но сейчас… сейчас Маат необратимо перестраивал самую сложную из существующих биологических структур — генетический код, написанный Повелителем Человечества.
Кто, кроме Тысячи Сынов, дерзал вмешиваться в устройство Его творений?
Даже страдая от боли перерождения Собека, корвид ухмыльнулся.
После такого успеха Хатхор станет просто невыносимым.
Наконец Азек получил то, что искал со дня прибытия на Планету Чернокнижников, — средство обратить необратимое вспять. Судьба практика, освобожденная из-под ярма безудержных мутаций и кошмарных мучительных метаморфоз, вновь принадлежала только ему. Ответвления грядущего отмирали и осыпались подобно кусочкам сброшенного кокона.
+Готово,+ послал Ариман павониду.
Санахт уронил ладони на рукояти мечей и стиснул руки на эфесах, будто черпая из оружия силу.
Азек вздрогнул, ощутив, как распадается связь между ним и Маатом. Корвида охватило странное чувство, нечто среднее между облегчением и сожалением. Ему не хотелось без нужды задерживаться в своеобразно устроенном разуме Хатхора, однако в контакте с павонидом Ариман познал силу, способную преобразовывать жизнь и управлять ее развитием. Божественную мощь.
Она опьяняла и неприкрыто искушала. Неудивительно, что павониды все время перестраивали свои тела. Неудивительно, что все они были напыщенными фанфаронами.
Отрывисто усмехнувшись, изможденный Маат опустился на колени. В погоне за восхитительным свершением он едва не отдал всю жизненную энергию.
— Сработало! — хрипло, но радостно воскликнул он.
Азек кивнул и заморгал, избавляясь от чудовищных послеобразов — картин несбывшегося будущего, ужасов, каких он не видел даже в безднах Великого Океана или на планетах чужаков.
Собек безвольно висел внутри контейнера, опустив голову на грудь. Его бледная кожа лоснилась от маслянистого пота. Воин судорожно, сипло дышал, и жилы у него на шее вздувались, будто рассерженные змеи. Даже с расстояния в несколько шагов Ариман ощущал постчеловеческий жар, исходящий от практика.
— Апотекарий, Собек в порядке? — спросил корвид. — Он выживет?
Пентху на протяжении всей операции не отключал нартециум от медицинского модуля и сейчас быстро переводил взгляд с экрана на экран, впитывая огромные объемы данных.
— Все биометрические показатели опасно высоки, но, похоже, вы каким-то образом не прикончили его, — с неохотой признал апотекарий.
— Не прикончили его? — повторил Хатхор Маат. — Трон, мы спасли его! Ни одному апотекарию на свете не повторить того, что сделали мы!
— Еще неясно, что именно вы сделали, — заметил Пентху.
— Ты бы предпочел, чтобы он умер?
— Я бы не стал так рисковать чужой жизнью! — огрызнулся медик. — Особенно если истинная цена успеха неизвестна.
— Значит, ты трус.
— Довольно, — вмешался Азек. — Сойдемся на том, что мы добились желаемого результата. Теперь нужно…
Собек вскинул голову.
— Все… прах… — произнес он.
Последние сигилы на стенах вспыхнули и обратились вихрем эфирного пламени. Могучие волны Великого Океана хлынули в зал со злостью ревнивца, явившегося забрать то, что принадлежит ему.
Глаза практика вылезли из орбит, рот неимоверно широко растянулся под треск лопающихся хрящей и сухожилий. Выдох рванулся из глотки Собека с ревом раскаленного дуновения плавильной печи.
Ариман развернул Хатхора Маата к себе.
— Что происходит?
— Я ничего не делал! — рявкнул павонид, отстраняясь.
В глазницах практика блеснул вишнево-алый свет, и его плоть запылала таким жаром, что Пентху пришлось отступить. Пока Собек бился в конвульсиях, сотрясая контейнер, его лицо обугливалось изнутри; легионер жалобно вопил, претерпевая невозможные страдания. Кости срастались вместе или ломались от жара, следуя плану нового жуткого преображения. Огонь, горящий в глазах несчастного, достиг ослепительной яркости.
Воин испустил последний пронзительный стон — крик, что разнесся по всей Планете Чернокнижников.
В зале воцарилась тишина, нарушаемая только тихим шелестом, с каким песок пересыпается в часах.
Подняв взгляд, Азек познал отчаяние.
Собек исчез. Остался лишь доспех, разбитый и расколотый силами, которые уничтожили его хозяина. Из трещин в броне струился прах настолько мелкий, что ни в одном крематории не смогли бы так тщательно сжечь человеческое тело.
Когда все содержимое лат высыпалось, вокруг сабатонов образовались серые наносы. Своенравные ветра разметали их, и духовное присутствие Собека в этом мире утихло, будто виноватый шепот.
— Не понимаю… — проговорил Ариман.
— Что тут непонятного? — бросил Пентху. — Вы убили его.
— Нет, у него была иная судьба, — возразил Азек, не желая признавать поражение. — Я бы прозрел подобное, но видел только преобразование плоти Собека и то, как он возвращается к нам.
Ариман почувствовал, что в башне возник кто-то могущественный, за мгновение до того, как гость заговорил.
— Тебя обманули, сын мой, — сказал Магнус.
Он внезапно возник среди легионеров — Алый Король во всем блеске своей мудрости, в сиянии золотых одеяний, в пернатом плаще. Красная кожа, пронзительный взгляд… и то же одеяние, в котором он встретил сожжение Просперо.
Азек понимал, что должен рухнуть на колени, пасть ниц перед отцом и молить о прощении, но остался на ногах. Разве самоуничижение поможет избежать гнева примарха? Успех оправдал бы поступок воина, но неудача обрекла его на гибель так же неотвратимо, как и Собека.
— Мой господин, — произнес Ариман.
— Ты ослушался меня, Азек.
— Господин, нам почти удалось. Мы едва…
— Молчать! — взревел Магнус, и ураган его ярости обрушил стены цитадели. Небо до горизонта заполнили грозовые тучи, небесные воплощения неистовства Алого Короля. — За измену я должен казнить тебя на месте!
— Если я совершил предательство, пытаясь спасти жизни моих братьев, обреченных вами на смерть, то вы вольны называть меня изменником, — отважно парировал Ариман, сознавая, что ему нечего терять. — Поступайте со мной, как вам угодно.
Корвид ощутил, как его окружает безграничная мощь примарха — мощь, способная в мгновение ока раздавить легионера и вышвырнуть из бытия.
— Азек, ты еще поплатишься за гибель Собека, — пообещал Циклоп, — но сейчас Амон нуждается в помощи твоего… кабала.
Уяснив, что сегодня он не умрет от руки отца, Ариман облегченно выдохнул. Убийственная сила Великого Океана схлынула, и воин кивнул.
— Как прикажете. Мы отправимся в Обсидиановую Башню.
— Нет, Амон не там.
— Тогда где же?
— Идите в руины Тизки, — велел Магнус. — К последним мгновениям рока Просперо.

«Громовой ястреб» приземлился на засыпанное черным пеплом кладбище.
Посадочные полозья взметнули костяную муку и пробудили шепотки, что дремали под ржавыми каркасами сгорбленных пирамид. Двигатели, выдыхая синее пламя из сопел, недовольно ворчали, упрямо стараясь поднять машину в воздух.
Транспортник не желал находиться здесь.
Как и Ариман, но у того не было выбора.
Неудача с Собеком лежала у него на душе тяжким грузом: воина мучила не столько смерть практика, сколько тот факт, что поражение настигло их уже после кажущейся победы над перерождением плоти.
«В чем он ошибся? Где следовало бы поступить иначе?»
Корвид уже много раз воспроизвел в уме мрачную картину превращения Собека в груды косного праха, но ответов так и не нашел. Во время ритуала Азек следовал всем указаниям «Книги Магнуса», применял каждую крупинку сведений, полученных в ходе опытов на мутировавших телах предыдущих жертв проклятия.
Очевидно, он что-то забыл или не учел какой-либо решающий фактор. Какая-то крошечная неточность в базовой подготовке критично повлияла на исход обряда.
Так или иначе, с анализом придется подождать.
Десантная аппарель неохотно опустилась, и в корабль ворвались жаркие, гонящие песок ветра. В сумеречном небе сражались молнии; Ариман почувствовал вкус озона и запах горелого металла, ощутил на языке сухой человеческий прах.
При виде разрушенной Тизки у легионера защемило в груди.
По истерзанной бурями пустоши, покрытой черной пылью, были разбросаны изъеденные ржой развалины — пирамиды братств, заброшенные руины, где обитали призраки воспоминаний о гибели города. После колдовского перемещения с Просперо их взаимное расположение изменилось. Раньше каждое исполинское здание находилось в собственном районе, но сейчас они сбились в кучу, словно решили умереть вместе.
Над всеми ними возвышалась пирамида Фотепа.
Даже разгромленная, она сохранила величие.
Обнаженный стальной каркас двухкилометровой высоты покорежился и смялся во время беспощадной переброски. Что примечательно, большая часть стекол уцелела, и теперь сверкающие прозрачные клинки, прикипевшие к скелету строения, отражали тошнотворные блики заточенного в здании света.
Кроме пирамид, после гибели Просперо здесь возникли и другие сооружения, но их уже замело грудами золы и стонущего пепла, из которых торчали лишь выветренные обломки мраморных колонн.
Азек представил себе прежнюю Тизку. Перед его мысленным взором возник залитый солнцем мегаполис из отполированного камня и стекла, просвещенный и преуспевающий город, населенный десятками тысяч образованных, здоровых и довольных жизнью людей. Ариману вспомнились продуктовые рынки на площади Оккулюм, где пахло свежей жареной дичью с горных склонов, медовыми чаями и всевозможными специями, вручную собранными в экваториальном поясе Просперо.
Образы прошлого потоком хлынули в сознание воина.
Вот он делится свежей выпечкой с Лемюэлем в «Войсане» на улице Тысячи Львов.
Разглядывает запыленные полки в лавке торговца старинными книгами в мьюзе Занони; на каждой странице томов скрывается целая неведомая вселенная.
Медитирует в бескрайнем парке Фиоренто, глядя на отражение вечернего солнца в океане.
Помогает жителям Тизки развить латентные пси-способности, делясь с ними советами и добиваясь взаимного доверия. Возвышает людей, показывая им мир за пределами пяти земных чувств.
Все погибло. Все разрушено палачами с Фенриса.
— Похоже, сюда призвали не только нас, — заметил Менкаура. Прошагав по десантной аппарели, он встал рядом с Азеком.
Картины утраченной Тизки потускнели, и Ариман подавил скорбь, грозившую захлестнуть его. Кивнув, он оглядел продуваемые всеми ветрами участки между пирамидами. Только теперь воин заметил, что среди руин рассредоточена целая стая «Громовых ястребов» и «Грозовых птиц».
— Настоящий конклав, — сказал Азек. — Знаешь, для чего мы здесь?
— Нет. — Менкаура ответил не сразу, что обеспокоило Аримана. — Но ничего хорошего из возвращения в Тизку не выйдет. Именно тут погиб наш легион, однако мы не пытаемся забыть горе, а таскаем его на шее, словно жернов.
Доспех провидца блистал, как новый, и полученная им на «Торкветуме» рана затянулась, но Азек чувствовал, что Менкаура поддался глубокой меланхолии — смирился с уделом, которого прежде старался избежать любой ценой.
— Тогда зачем же мы прилетели? — спросил Толбек, закрепив шлем на горжете. Вместе с ним из корабля вышли Хатхор Маат и Санахт; в ауре павонида читалось раздражение, вызванное их общей неудачей.
— Алый Король приказывает, мы исполняем, — отозвался мечник. — Какие еще причины тебе нужны?
— Говоришь как истинно верующий, — бросил Хатхор. — Не устал от рабского поклонения примарху?
— А ты не устал от своих ребяческих выходок?
— Кстати, куда делся твой учитель фехтования — тот, со шрамами? — поинтересовался Маат. — Уже научил тебя всему, что можно?
— Люций мне не учитель, — огрызнулся Санахт. — Но, пожалуй, я передам ему, что ты усомнился в его мастерстве, и полюбуюсь, как он покромсает тебя на кусочки.
— Пусть попробует!
— Хватит препираться, — обратился к ним Менкаура. — В этих развалинах обитают фантомы, кормящиеся раздорами.
— Куда идти? — уточнил Толбек.
— Вон туда, — Ариман указал в сторону языка эфирного пламени, вспыхнувшего в полумраке у основания пирамиды Фотепа, и с огромной неохотой сошел на землю, зная, что ему придется ступать по костям павших братьев. Соратники последовали за ним в клубы черного пепла.
В шуме ветра, на грани восприятия, звучали захлебывающиеся голоса — едва слышное эхо криков, брани, прощаний и жалобного плача. Под ногами воинов хрустело стекло, повсюду в пыли и прахе лежали напоминания о кошмарной гибели их мира: обломки доспехов, забитое песком оружие, хопеши с искореженными клинками и волчьи лапы-талисманы. Злобные вихри сметали пепел с расколотых черепов, в пустых глазницах которых тлело пламя, а из провалов ртов доносились фантомные отголоски насмешливого шепота.
Глядя строго вперед, Ариман пробирался к путеводному огню сквозь облака пыли, по колено утопая в наносах праха. Где-то во тьме передвигались исполинские силуэты, и с каждым грохочущим шагом этих созданий земля содрогалась, как от удара молотом.
— Богомашины маршируют куда-то, — сказал Толбек.
— Желательно бы от нас, — произнес Азек.
— Смотрите, слева, — указал мечник.
Вокруг кулаков пиррида вспыхнуло пламя.
— Справа тоже, — сообщил он.
Ариман крепче сжал посох-хеку, разглядев за пеленой пыли сотни нечетких силуэтов Астартес. Клубы пепла скрывали воинов, но в их аурах отчетливо светилась настороженность.
Потом завеса отдернулась, и все сомнения исчезли.
Эти воины Тысячи Сынов составляли не единое подразделение, а несколько зловещих боевых банд разной численности. Они шагали под неведомыми гербами-тотемами и знаменами с символикой, каких не видели на Просперо.
Легионеры двигались к разбитому арочному проходу, который некогда вел в пирамиду Фотепа. У его свода, на высоте пяти метров над расколотой мраморной плитой, парил Амон. Ореол огня вокруг тела советника служил маяком для необычного воинства.
Под Амоном стояли Тайные Скарабеи в терминаторской броне; у всех девятерых правую линзу шлема рассекала напополам вертикальная борозда — знак верности Магнусу. Каждый из воинов держал в руках древко-вое оружие с пламенным клинком и открытую книгу, из которой читал составные заклинания призыва, разработанные им самим. Прежде эти космодесантники подчинялись Ариману, но теперь исполняли только распоряжения примарха.
— Когда наши братья в последний раз собирались в таком количестве? — спросил Хатхор Маат.
— Еще на Просперо, — ответил Азек. Расширив зону пси-восприятия, он ощутил неподалеку присутствие чего-то иного — и враждебного.
— На встречу родичей это не очень похоже, — заметил Толбек, и огонь вокруг его латных перчаток запылал жарче.
— Какая проницательность, — отозвался Менкаура.
— Ты слишком нарочито удивляешься.
— Толбек прав, — вмешался Ариман. — Сюда словно бы пришли для переговоров воюющие между собой короли, и мечи их наполовину обнажены.
Вновь прибывшие легионеры, по меньшей мере три сотни, выстроились дугой перед обвалившейся аркой. Их агрессивные ауры столкнулись, и от напряжения в эфире у Азека заныли зубы.
Подняв руки, Амон заставил стонущий ветер умолкнуть.
— Братья, я радуюсь всем сердцем, что столь многие из вас откликнулись на зов. — Величественный голос советника с легкостью перекрыл бормотание шепотков среди праха. — Поверьте, лишь тяжелейшая нужда вынудила нашего генетического отца призвать вас в этот жуткий склеп.
Бессмысленные банальности Амона не трогали Аримана: что-то иное тревожило его чувства.
Нечто знакомое и все же совершенно чуждое.
— Где Магнус? — крикнул один из военачальников, и Азек перевел взгляд с советника на того, кто перебил его.
Воин в терминаторском доспехе с замысловатой резьбой возглавлял отряд, располагавшийся в общем строю на позиции, которая оказалась бы наиболее выгодной в случае начала боевых действий. Больше того, размещение легионеров относительно друг друга значительно усиливало их псионические способности.
«Игнис, самопровозглашенный магистр Погибели».
— Где он? — повторил Игнис, не дождавшись ответа от Амона.
— Алый Король неустанно трудится ради спасения всего, что мы утратили в тот день, когда фенрисийские дикари предали наши великие библиотеки огню, — произнес советник. — Он не отрывался от сего занятия с тех пор, как мы прибыли на эту проклятую планету.
— Примарх вызвал нас сюда, — вмешался легионер по имени Мемуним, с грубой аурой, указывающей на его задиристость. Хотя он и носил титул хранителя печати Пятого дома Просперо, Ариман знал о нем только по историям с полей битв. — Пусть помучается в этом месте, как и мы.
Пламя Амона разгорелось ярче; Азек понял, что советник с огромнейшим трудом сдерживает гнев. Тайные Скарабеи, разделявшие чувства командира, взяли оружие наперевес.
— Мемуним, твой господин мучается так, что ты и представить себе не можешь, — сказал Амон. — Ты думаешь, он бежал с Просперо невредимым? Это не так. Леман Русс сокрушил его. Повелитель Волков раздробил душу Магнуса на мелкие осколки, и каждый из них умирает.
Как только воины прочли в ауре советника, что он говорит правду, на них как будто обрушилась ударная волна ужаса. Эмоциям легионеров отозвался прах Тизки: Ариман ощутил, как земля под ним содрогается, словно потревоженная надвигающейся бурей.
На Амона посыпался град вопросов, но помощник Циклопа проигнорировал их. Хлопья тлеющей золы закружились в просветах между балками разрушенных пирамид.
— Алый Король не щадит себя, возрождая наследие Просперо! — возвысил голос советник. — Он извлекает из сплетений Великого Океана каждую нашу легенду, манускрипт и свиток — все сведения, записанные с того момента, как мы впервые коснулись пергамента стилем, и переносит их на осязаемую материю физического мира.
С каждой фразой Амон сиял все ярче. Его скорбь передавалась все новым воинам, и они осознавали, насколько колоссальная задача стоит перед Циклопом и чем для примарха оборачивается ее выполнение. Прах мертвецов Тизки еще раз всколыхнулся, воспламененный могучими эмоциями, что набирали силу в сознании Астартес.
— Но у способа, которым Магнус сохраняет нашу мудрость, есть изъян, — продолжал советник. Он то ли не замечал, какой эффект его речь оказывает на мир вокруг, то ли не беспокоился из-за этого. — Создавая что-либо, примарх слабеет. Осколки его расщепленной души ослепительно сверкают, вспоминая утраченные знания, но однажды их свет угаснет, а с ним — и жизнь Алого Короля.
Собравшиеся у пирамиды легионеры Тысячи Сынов разразились криками, в которых звучало нежелание верить услышанному и вновь вспыхнувший гнев на воинов Лемана Русса.
Где-то среди руин разнесся волчий вой. Азек почувствовал, что в пепле пробуждается нечто могущественное, рожденное дурными воспоминаниями и еще более скверными кошмарами.
— Магнус понимает, что губит себя, — добавил Амон. Подлетев к беспокойным клубам пыли, советник понизил голос. — Понимает лучше любого из нас, но что еще ему остается? Пожертвовать всеми нашими знаниями ради вечной жизни в этой темнице? Алый Король так не поступит. Отец жаждет вернуть нам потерянное величие, но если он не найдет иного пути к цели, то постепенно разрушит себя.
Ариман увидел, что на лице Амона заблестели слезы. Голос советника звенел от напряжения — он пытался как можно точнее объяснить, насколько грандиозно это добровольное самопожертвование примарха.
— Мы не можем допустить такого исхода. — Помощник Циклопа стиснул кулаки. — Тысяча Сынов должна предотвратить его.
— Что нам делать? — выкрикнул незнакомый Азеку воин — атенеец, судя по его эманациям.
Обернувшись к Амону, Ариман вдруг заметил искорку в его глазах.
Корвид узнал в ней свет надежды на лучшее.
Выйдя вперед, Азек поднял посох-хеку.
— У примарха есть план, — сказал он. — Не так ли?
— Верно, главный библиарий, — подтвердил советник. Волчий вой донесся снова, теперь со всех сторон сразу. — Но воплощение замысла потребует от нас огромной жертвы.
— Выкладывай уже, Амон, — потребовал Мемуним.
— Мы должны отдернуть завесу скорби, — промолвил советник, и Тайные Скарабеи заняли позиции вокруг него. — Чтобы восстановить Алого Короля, нам нужно еще раз пережить день сожжения Просперо.
И тогда пепельно-огненные волки зарычали из праха.

Глава 6: Демоны из праха. Осколки. Диссипативные системы

Город-кладбище вокруг Аримана словно бы взорвался, и воин тут же направил разум в восьмое Исчисление. Земля извергла стаи зверей с телами из потрескавшейся вулканической породы и лавой вместо крови — обугленных чудовищ, полных неутолимой жажды убийства, которая окружала их облаком ядовитых паров.
В первые же секунды атаки монстры повалили два десятка легионеров. Закопченные лапы выдирали конечности из суставов, базальтовые клыки без труда раскалывали броню. Ветер поглощал крики павших воинов, вплетая их в свой адский хор.
Азек задыхался от гари с дурманящим смрадом паленой плоти транслюдей.
Из шквалов пепла неотчетливо проступали силуэты тварей. Среди них попадались как могучие четвероногие создания с изогнутыми спинами и заостренными волчьими черепами, так и человекоподобные существа с алыми углями на месте глаз и тлеющей золой между клыков из отвердевшего дыма. Глядя на огромных полулюдей-полузверей, Ариман отмечал в их обличье сохранившиеся черты Астартес.
— Что они такое? — спросил Санахт.
Мечник уже выхватил оба клинка.
— Волки Фенриса, — прорычал Азек, бесстрашно взирая на пепельных призраков тех, кто погубил его мир. — Явились убить нас еще раз.
Воздух над руинами Тизки расчертили огненные потоки снарядов и эфирных молний. Разряды пси-энергии выбивали воронки в пыли, а над полем боя кружили, словно стервятники, мерцающие демонические скаты.
Игнис спокойно шагал в самую гущу бойни, точно следуя пути, который видели только он и другие магистры Погибели. Сакральные геометрические узоры, вырезанные на доспехе воина и вытатуированные на его коже, словно бы растягивались от напряжения, пока он прозревал варианты развития битвы. Параметры сражения менялись быстро, но для Игниса — предсказуемо. Сила варпа струилась в его плоти, перед мысленным взором появлялись все новые последовательности событий.
Адепты Рапторы крушили пепельных оборотней кинетическими волнами, более мощными, чем удары громовых молотов; павониды замораживали магму в каменных жилах демонов.
Господствовали на поле брани пирриды, возвышенные по воле Великого Океана. Они испаряли потусторонних волков или гасили их внутреннее пламя, после чего другие легионеры разбивали застывших врагов на куски.
Дар атенейцев оказался почти бесполезным: демонические твари воплощали собой голод и смерть, в их разумах жила лишь разнузданная кровожадность. С каким-то изяществом бились только корвиды, несмотря на то что их пророческие способности ослабли.
— Все так беспорядочно, — прошептал Азек себе под нос. Вскинув комбиболтер, он снес голову бегущему вприпрыжку пепельному волку. Существо взорвалось фонтаном неземного пламени и каменных обломков, которые разлетелись по идеальным параболам.
Одно из чудищ с магматическим сердцем, пылающим в клетке почерневших ребер, нависло над Игнисом и взмахнуло когтями, целясь в голову. Развернувшись, воин перехватил лапу силовым кулаком, раздавил ее и всадил парные стволы комбиболтера в обугленную грудь неприятеля.
Пять снарядов, двигаясь по идеально рассчитанным траекториям, пробили тело демона и лишили его возможности поддерживать осязаемую форму. Монстр тут же рассыпался в прах. Игнис тут же отошел на три шага вправо, и на то место, где он стоял секундой раньше, рухнула ржавая адамантиевая балка толщиной десять и длиной пятнадцать метров.
Небо расколола вспышка варп-молнии. Подняв голову, насколько позволил горжет доспеха, Игнис увидел грозовые тучи размером с континент. Облачные громады с головокружительно высокими утесами, бездонными ущельями и отвесными склонами надвигались на поле битвы, пока все боевые банды Тысячи Сынов старались пробиться к своим десантным кораблям и спастись.
Точнее, не все боевые банды.
Девяносто три легионера отступали в арочный проход к пирамиде Фотепа. Ведомые плачевно маленьким кабалой Азека Аримана, они пытались соединиться с Амоном и Тайными Скарабеями. К отряду корвида уже примкнули другие группы — отделения адептов Рапторы под началом Киу и Мемунима, а также воины юного Никтея.
— Ах, так вот с чего все начнется, — пробормотал Игнис.

Сынов Магнуса окружали мерзостные отродья в обличьях зверей и легионеров. Из пыли выстреливали струи дыма с огненными прожилками, которые сплетались в пепельных демонов, рожденных бесконечным кошмаром Тизки, — Космических Волков в броне из праха и с топорами из оплавленного обсидиана. Завывая, чудовища выдыхали пламя.
— Вот вы и показали свои истинные лица, — пренебрежительно усмехнулся Азек, выводя посохом смертоносные колдовские узоры. В воздухе сверкали после-образы жарких вспышек, которыми Ариман изгонял врагов одного за другим: демоны заимствовали внешность бойцов с Фенриса, но не их воинское мастерство.
Санахт сражался рядом с Азеком, каждым ударом мечей разрубая пепельные доспехи. Толбек разил противников и хохотал, наслаждаясь своей возросшей мощью: огонь Пирридов испарял даже созданий из праха и пыли. Менкаура и Хатхор Маат бились спина к спине, их неожиданный союз оказался эффективным.
Под сводами пирамиды Фотепа метались по развалинам пятна света и тени, скользя над барханами из кусков мраморной кладки и стальной арматуры озерами разбитого стекла и проходя круговороты горящих обрывков страниц. Разрозненные отряды легионеров Тысячи Сынов дрались под сенью ржавеющего каркаса, но их мандалы непрерывно таяли. Ариман держал в поле зрения воинов Мемунима и безмолвного Киу, бойцов Никтея и Игниса.
«Их слишком мало…»
— Зря мы вошли в пирамиду, — заявил мечник. Шакал в его руке пламенел смертоносным сиянием. — Теперь нас отрезали от «Громового ястреба».
Азек качнулся в сторону, и острые когти высекли искры из его наплечника. Нематериальный кулак кинетической энергии раздробил угловатую башку волка, и обитавшая в нем демоническая сущность завизжала, издыхая. При виде ее огненной смерти Аримана посетило прозрение.
— Наше спасение не в десантном корабле.
— Нет? А в чем же? — требовательно спросил Хатхор Маат, одновременно исцеляя ожоги у себя на лице.
— В них, — указал Азек на Тайных Скарабеев, которые орудовали алебардами, блистающими эфирным пламенем.
Выстроившись клином с Амоном на острие, терминаторы прорывались к целому кургану обломков точно под верхней точкой колоссальной пирамиды.
Советник примарха истреблял противников выпадами клинкового посоха и выстрелами из плазменного пистолета с рифленым стволом. Двигаясь изящно, словно в балетных па, он наносил удары с непоколебимой уверенностью в том, что каждый из них станет смертельным.
— Значит, твое ясновидение не затуманено, — тихо произнес Ариман.
— Что они делают? — Хатхор Маат показал на Скарабеев, которые окружали Амона, будто воины языческого племени, формирующие стену щитов.
— Нет, — прошептал Азек. — Не заставляй нас пережить это снова.
— О чем ты? — вмешался Толбек. — Пережить что?
Не успел Ариман ответить, как воздух задрожал от оглушительного рева. Он сотряс верхние уровни сожженной пирамиды, и фантомы Космических Волков прервали наступление. Запрокинув головы, они хором издали приветственный вой.
Гигантский монстр ворвался в здание, разметав арочный проход. Тело чудовища, превосходящего ростом «Рыцарей» из армий Механикума, испускало пар, словно только что вышло из кузни. Его увешанная черепами броня, прежде серовато-белая, словно иней, стала чернее смолы; изнутри ее озаряло свечение лавового сердца.
Кровожадный палач, исполинский Волчий Король… Призраки Тизки слишком хорошо запомнили Лемана Русса.

Хотя все шло в соответствии с планом Амона и Магнуса, при виде демонического примарха у советника замерли сердца.
Стоя на груде обломков в геомантическом центре пирамиды Фотепа, он читал головокружительно могучие заклятия призыва, которые узнал от Алого Короля. Само тело Амона стонало от напряжения.
Пепельные демоны с рычанием и лаем окружали сынов Циклопа. Потусторонние создания надели украденные обличья, сути которых не понимали, но советник ненавидел их почти так же сильно, как настоящих воинов Фенриса. Твари бросались на Тайных Скарабеев, но их мандала — кольцо клинков и эфирного огня — держалась незыблемо.
Амон не удивлялся тому, что кабал Аримана сражается внутри пирамиды. Судьба своевольного главного библиария всегда переплеталась с уделом его примарха.
Сотворенный из праха Волчий Король сметал с дороги легионеров Тысячи Сынов. За его клинками, черными как угли и ночная тьма, тянулись пламенные дуги. Ни доспехи, ни кин-щиты не спасали от мечей из отвердевшего вещества имматериума.
Громадный демон разбрасывал бессильных перед ним космодесантников, как детей. Убивая, монстр завывал, и на его пылающих боках рассеивались выбросы эфирной энергии. С каждым шагом великана его тлеющее лицо теряло частичку человечности, все больше превращаясь в звериную морду.
— Ко мне, сыны Магнуса! — воскликнул советник, ощутив, как раскрылись последние замки на чарах призыва. Мощь варпа хлынула в его жилы рекой темного эликсира, обжигающего, словно фосфекс, но более холодного, чем жикзот.
Амон с размаху ударил посохом по своему алтарю из обломков.
Земля под ним исторгла копья невыносимо яркого света, пронзившие тело советника. Он закричал, наполняясь невообразимой силой — силой огня и боли.
Из вихря энергии на Амона смотрело бесконечное множество глаз примарха.
Советник не мог шевельнуться: ослепительные лучи не пускали. Он услышал вопрос, заданный Циклопом при первой их встрече в Розовом Граде набатеев.
— Умрешь ли ты за меня, друг мой?
Легионер дал тот же ответ, что и много лет назад:
— Охотно.
Еще один мимолетный миг он оставался просто Амоном, воином и верным сыном.
В следующее мгновение он стал вместилищем Алого Короля.

Азек увидел, как советника охватывает пламя Великого Океана. Непредставимая мощь переполняла Амона: он рос ввысь и вширь, на его теле вздувались мускулы. Облик космодесантника сменился очертаниями иного, всесильного существа, рождающегося подобно новой звезде.
Грозным ангелом взмыло оно над землей.
Создание блистало темным золотом и насыщенным багрянцем, копна распущенных волос обрамляла прекрасное лицо с единственным глазом.
— Магнус… — выдохнул Ариман.
То был примарх на пике могущества, Алый Король во всем его великолепии, Циклоп той эпохи, когда в каждом уголке Империума славили его благородное имя и подвиги.
Тогда и люди, и постлюди считали его примером для подражания.
Из тела Магнуса хлынул свет. Демонические волки, попав под его опаляющие лучи, растаяли, как изображения на передержанных пиктах. Созданные из праха, в прах они вернулись, завывая от досады и муки.
Заметив извечного заклятого врага, огненный исполин в обличье Лемана Русса исполнился звериной ярости. Пирамида задрожала вокруг чудовища, и воспоминание о прошлой схватке братьев-примархов жгучей болью полоснуло Аримана. Боль, скорбь и чувство вины вонзились в него подобно клинкам, превосходящим остротой даже творения сынов Вулкана. Азек ощутил ледяное касание черного дождя и ужас, который источали спущенные Руссом волки-что-не-были-волками.
Аватары примархов бросились друг на друга — светоносный ангел сошелся с порождением пепла и оскверненного праха. При их столкновении по разрушенной пирамиде с громовым раскатом прокатилась ударная волна, сбившая всех легионеров с ног, будто сейсмический толчок. Раздался стон металла: по всей высоте здания деформировались громадные балки каркаса. С верхних ярусов посыпался смертоносный стальной град из разломившихся сварных опор и болтов метровой толщины.
Ариман увернулся от бруса, который пробил пол, словно копье, брошенное разгневанным богом. Легионер поднял кин-щит, и на нем тут же засверкали вспышки соударений. Куски металла разлетелись во все стороны, рикошетя от силового барьера. По занемевшей от ударов руке Азека прямо в череп понеслись импульсы мучительной боли.
Подняв глаза, он увидел, что каркас пирамиды раскачивается и изгибается. Прочнейшие балки ломались, будто хворост; обрушение стало неминуемым.
+Надо выбираться отсюда!+ мысленно прокричал Санахт.
Атенеец закрывался от падающих обломков, направляя кин-силу в парные клинки.
+Нет,+ отправил в ответ Ариман, перекрывая пси-речью оглушительный шум сражения примархов и треск стальных брусьев.
+Вся чертова пирамида сейчас развалится!+ заорал Толбек, воздух над которым дрожал от плазменного жара. Фрагменты каркаса мгновенно испарялись в мареве, не долетая до пиррида.
+Мы здесь ради этой битвы,+ сказал Азек.
Ему претило, что воинов вызвали в Тизку не ради того, чтобы Амон сообщил им дурные вести, а затем, чтобы они вновь стали свидетелями величайшего позора легиона. Но так боевые братья узнают, как вернуть их господину целостность.
Леман Русс разрубил Магнусу бок ударом меча, и из раны хлынуло звездное сияние. В ответ Циклоп всадил кулак в грудь Волчьего Короля: наружу заструился вулканический жар, а чудовище взревело от неописуемого страдания.
Примархи взлетели над полом — на десятки метров, потом на сотни.
Исполины рвали друг друга, словно звери. Их окружали вихри горящей пыли и завесы радужного блеска; легионеры уже не могли различить противников, охваченных ураганом света и тьмы. Свирепую битву сопровождали раскаты грома, из вихря вырывались разветвленные молнии.
Ариман с трудом выпрямился. На кончиках пальцев у него играли разряды эфирной энергии, но воин подавил желание использовать пси-способности, почувствовав, что подвергнет себя неизмеримой опасности.
— Слушайте все! — крикнул он. — Только первое Исчисление!
Пошатываясь, к нему подошел Хатхор Маат. Лицо павонида с одной стороны покрывали сморщенные мокнущие ожоги. Влажное красное мясо уже зарастало розовой кожицей.
— Прекрати, — велел Азек. — Сейчас никаких заклятий.
— Хочешь, чтобы у меня остался шрам?
— Ты нужен мне живым! — огрызнулся Ариман. Он смотрел только на схватку, бушующую в километре у них над головами. — Здесь мощнейшее псионическое давление. Мы словно в прометиевом резервуаре, где испарения взорвутся от любой искры. Ты серьезно решил чиркнуть спичкой?
— Азек прав, — заявил Игнис, выступая из облака пыли. На его громоздких терминаторских доспехах не было ни царапинки. — Все знаки указывают на то, что применять чары в настоящий момент весьма неразумно.
Ариман взглянул в сторону от пси-урагана, внутри которого бились аватары примархов. Важнейшие элементы стального каркаса выгибались в сторону круговорота, и уже ослабленная конструкция пирамиды находилась на грани распада.
— Игнис, что еще тебе известно? — уточнил Азек.
— Только то, что нам пока нельзя уходить — численные предсказания слишком расплывчаты. Вопрос в том, что известно тебе.
— О чем ты говоришь?
— Неужели ты не чувствуешь этого? — искренне удивился магистр Погибели.
— Чего именно? — не отступал Ариман. — Игнис, у меня нет времени на твои загадки!
— Верно, так как пирамида развалится через семьдесят три целых и шесть десятых секунды. Но это почти не относится к делу. — Толкователь чисел указал стволами комбиболтера на пояс Азека. — Речь о твоем недавнем приобретении.
Посмотрев вниз, корвид не поверил своим глазам.
На бедре у него, прикованный цепью к броне, висел запертый на золотые замки увесистый том, полный величайших тайных знаний. Корешок бордово-алого переплета украшали осыпавшаяся позолота и потертая медь.
— «Книга Магнуса», — проговорил Ариман, положив ладонь на мягкий кожаный переплет.
Азек не видел гримуар с тех пор, как Циклоп приказал вернуть его в Обсидиановую Башню. Даже не открывая книгу, корвид почувствовал, что к нему вернулась уже забытая ясность понимания сути вещей.
Вокруг Аримана собрались уцелевшие воины Тысячи Сынов, залитые кровью после сражения с эфирными волками. Амон сгинул, поэтому и простые легионеры, и Тайные Скарабеи ждали распоряжений Азека, обладателя книги Алого Короля.
— Теперь я понял, зачем мы здесь, — сказал корвид.
— И зачем же? — поинтересовался Хатхор Маат. Основание пирамиды залил свет, и Ариман поднял глаза.
— Мы должны лицезреть не гибель Магнуса, но то, что случилось после…
Примархи истратили слишком много сил и теперь падали, словно борющиеся ангелы. Окружавшие их огонь и прах исчезли, сметенные ударами божественной мощи, и стало видно, как ужасно пострадали они оба.
Циклоп истекал сиянием из десятка смертельных ран; его блеск потускнел, омраченный предчувствием неминуемой гибели. Темный аватар Русса выглядел не лучше: его материальное тело раскололось, и в трещинах бурлила тошнотворная демоническая энергия.
Они рухнули наземь в том самом месте, где Амон сотворил Алого Короля из собственной плоти. Пирамида вновь содрогнулась, над полом взмыло грибовидное облако пыли и мелких обломков. Ударная волна взаимной ненависти примархов обрушилась на ментальную защиту Азека, и кровь потекла у него из носа и ушей.
Первым поднялся окутанный тьмой Повелитель Волков — вернее, существо, которое уже не пыталось изображать Лемана Русса, — искалеченное создание, полное демонической ярости. Нагнувшись, тварь глубоко впилась в шею врага обугленными когтями и вытащила Циклопа из развалин.
Терминаторы взяли алебарды наперевес, готовясь к атаке, но Ариман знал, что произойдет дальше, и поднял руку, останавливая их.
— Нет! — крикнул Азек, ощутив, что Тайные Скарабеи накапливают мощь варпа. — Это не второй шанс спасти его!
Раскинув руки, Ариман заблокировал связь воинов с Великим Океаном. Легионеры упали на колени и тоскливо взвыли, впервые познав беспомощность. Эфирный свет терминаторов хлынул в Азека, и он взревел, а «Книга Магнуса» монотонно загудела, впитывая отчаяние Тысячи Сынов.
Глаза Аримана сверкнули, его пророческие способности обрели невероятную силу, и восприятию корвида открылась вся бесконечность времени. Перед мысленным взором Азека пронесся поток неразборчивых образов, бесчисленное множество еще не написанных историй, посвященных заветам предательства и надежды, вечностям войны и страданий, рождению всего сущего и окончательной гибели Вселенной.
Чудовище-Русс подняло противника над головой. Алый Король безвольно висел в хватке демона. Мгновение растянулось, и Азек, заглянув в глаз примарха, увидел там одобрение.
+Найди меня. Восстанови меня.+
Повелитель Волков с размаху опустил Магнуса на свое колено.
Первая смерть Циклопа была для Аримана мимолетным кошмаром — болезненным и глубоким, но милосердно быстрым ударом.
Сейчас все изменилось.
На глазах у Азека спина Алого Короля выгнулась так, что даже примарх не пережил бы подобной раны. Легионер скорее увидел, чем услышал, как ломается позвоночник его отца. Магнус, вдруг утратив естественную гибкость, в буквальном смысле сложился пополам.
Даже сознавая, что перед ним не настоящий генетический прародитель, Ариман закричал от горя и гнева. Тело Циклопа разбилось на кусочки, словно бесценное изваяние, сброшенное с пьедестала неразумными дикарями. Останки примарха блеснули ослепительным светом.
Азеку открылась самая суть Магнуса, кристаллическая конструкция из непредставимо сложных геометрических объектов. В ней, будто узоры в калейдоскопе, вертелись немигающие глаза, поворачивались шестерни и энергетические спирали, которые переплетались так туго, что казались неразделимыми.
Смерть и вознесение Алого Короля слились воедино.
Его душа разлетелась кружащимися осколками стекла. Видя, что добыча ускользнула, Повелитель Волков завыл от досады, не ведая, что нанес врагу поистине смертельный удар.
Ариман мысленно проследил пути тысяч аспектов Циклопа, умчавшихся от центра его духовного притяжения. Подавляющее большинство осколков, следуя алхимическому принципу «подобное тянется к подобному», остались подвластны воле Магнуса и сплавились воедино на вершине Обсидиановой Башни.
Но пятеро унеслись очень далеко от породившего их источника.
Повинуясь темному замыслу, они удалились от разрушенного тела примарха и покинули Просперо. Азек наблюдал за фрагментами, пока они не исчезли в нахлынувших волнах Великого Океана, и запечатлел у себя в памяти связанные с ними эфемерные образы.
Затерянная библиотека странствующего государя, где книжные полки стонут под тяжестью десяти тысяч томов, чьи страницы заполнены строками финикийского письма.
Тюрьма с бесчеловечными условиями, холодная и враждебная эфиру. Острог, неведомый Ариману, но пропитанный болью, чувством вины… и исключительной ненавистью.
Божество на вершине жадной до душ горы, прежде охранявшейся исполинскими ангелами.
Место суда и предательства.
И, наконец, сияющий мир в центре всего, некогда блиставший золотом великой мечты, а ныне угасающий вслед за ее гибелью.
Теряя осколки из виду, Азек ощутил, что их рассредоточение подчиняется некой важной цели. От него требовалось разгадать тайные причины и смыслы случившегося.
+Я найду вас,+ поклялся Ариман. +И восстановлю вас.+

Как только легионер принес обет, растянувшийся миг закончился. Вытесненный воздух с ревом обрушился на Азека, куски стального каркаса и битое стекло лавиной посыпались с верхних ярусов, громыхая подобно артобстрелу.
Перед глазами корвида стояла картина застывших фрагментов души, быстро уносящихся прочь сквозь пространство и время. Моргнув, Ариман вернулся в настоящее.
В голове у него раздался крик:
+Азек! Беги оттуда!+
Кто обращался к нему? После пребывания в Великом Океане, где мысли текли стремительно, воин соображал медленнее обычного.
+Игнис?+
+Верно,+ отозвался магистр Погибели. +По моим расчетам, через тридцать шесть секунд тебя засыплет десятками тысяч тонн металла.+
+Где ты?+
+Уже снаружи,+ сообщил нумеролог. +Там, где и ты должен оказаться через двадцать семь секунд, если хочешь жить.+
Ариман кивнул: он все еще не опомнился после возвращения в реальность. Русс и Магнус исчезли, но после их беспощадного поединка пирамида Фотепа окончательно утратила структурную устойчивость.
Легионеры, которые ранее последовали за Азеком внутрь, выбирались в безопасное место. Возглавлял их Менкаура — полагаясь на свои ограниченные провидческие способности, корвид направлял братьев между падающих обломков. Санахт нес кого-то из раненых, и Аримана как никогда обрадовало, что мечник однажды согласился служить ему.
Игнис уже вышел наружу. Мемуним, Киу и Никтей прорывались через каскады стали и стекла, кое-как прикрываясь слабеющими кин-щитами.
Рядом с Азеком остались только Тайные Скарабеи, и он лишь через пару секунд понял почему.
— Амон, — произнес Ариман, заметив искалеченное тело советника на вершине громадного завала в центре пирамиды.
— Уходите! — скомандовал он терминаторам, но воины не двинулись с места.
Тогда Азек бок о бок с ними бросился к Амону под градом обломков, понимая, что не успеет выбраться до обрушения пирамиды. Больше того, если бы не кин-щиты Тайных Скарабеев, каждый из которых обладал рангом философа, корвид бы уже погиб.
Ариман взобрался по склону из спекшихся, остекленевших камней и пыли. Советник лежал в тошнотворно неестественной позе, явно со сломанной спиной. Вот чем он заплатил за право стать носителем фантомной сущности примарха.
— Чертов глупец, — буркнул Азек, зная, что на месте Амона поступил бы точно так же.
Когда Ариман поднял собрата, с тела раненого осыпались сплавившиеся фрагменты брони. Под кожей советника, серовато-желтой, покрытой кровоподтеками, заскрипели раздробленные позвонки.
Амон глухо застонал от мучительной боли, его веки затрепетали.
Грохот падающих конструкций усилился.
Подняв голову, Азек увидел, как стальным градом несутся к земле куски верхних уровней пирамиды Фотепа. Тайные Скарабеи построились вокруг Аримана и советника, но надежды на спасение уже не оставалось.
— Это ты чертов глупец, — прохрипел Амон. — И всегда им был.
Закрыв глаза, корвид зарычал от бессилия.
Но смерть не пришла за ним.
Снова посмотрев вверх, Ариман понял, что огромная масса металла подрагивает, замерев в метре над ними, и не подчиняется капризной силе притяжения Мира Девяти Солнц.
— Почему мы еще живы? — вымолвил Азек.
Он взглянул на терминаторов, но даже Тайные Скарабеи не обладали талантами, необходимыми для такого свершения. Судя по аурам, воины изумились не меньше самого Аримана.
— Амон, твои чары? — спросил корвид.
Скрипнув зубами от боли, советник покачал головой.
— Вас защитил не Амон, а я,  — произнес мелодичный голос, эхом отдающийся внутри черепа Азека; казалось, двое близнецов говорили хором.
Обернувшись, Ариман увидел одного из ёкаев. Тот стоял, подняв тонкие изящные руки, и каждый участок его искусственного тела покрывали резные спиральные символы invocatus и diabolus. Автоматон напоминал воина маори, которому нанесли племенные метки та-моко инструментом «ухи».
— Невозможно, — сказал Азек. — Мы очистили автоматоны тартарухов от обитавших в них варп-сущностей.
— Совершенно верно,  — согласился ёкай. — И это тело, пусть новое и холодное, очень удачно подошло мне. 
— Я уничтожу тебя, чем бы ты ни был, — пообещал Ариман, направляя разум в боевые Исчисления.
Автоматон отступил на шаг, не опуская рук.
— И нарушишь волю твоего примарха? 
— О чем ты? — требовательно спросил корвид: у него зарождалось жуткое подозрение. — Что ты такое?
Ёкай усмехнулся.
— Не узнал меня, Азек? Я обижен и немало разочарован. 
— Ты — Железный Окулюс, — выговорил Ариман, придя в ужас при мысли о том, что провидец «Торкветума» освободился из темницы-саркофага.
— Я — Афоргомон , — возразил демон. — Одаренный новым обличьем, благословленный новой целью. 
— И какая же у тебя цель?
— Та же, что и у тебя, Азек. Я намерен спасти Магнуса Красного. 

С вершины своей пирамиды Амон наблюдал за тем, как «Кемет» движется навстречу буре. Дождавшись, когда фрегат скроется в облаках, советник усилием воли направил летающий трон жизнеобеспечения обратно в мастерскую.
Форма золотого сиденья Амона идеально повторяла очертания его искалеченного тела, а поднимающийся над затылком пси-капюшон позволял воину управлять всеми функциями своей передвижной темницы.
Спина советника так и не исцелилась.
Созданный из праха демон в облике Волчьего Короля расколол позвоночник Амона, как стекло, от шейного до поясничного отдела. Если бы великое предательство не перевернуло Галактику с ног на голову, советнику наверняка дали бы умереть или заточили бы его в саркофаг дредноута.
Магнус ждал его внутри, изучая схему движения планет с начерченными поверх нее предсказаниями течений варпа — лучшими из тех, что удалось составить корвидам. Взглянув на Амона, примарх слегка растянул губы в виноватой улыбке человека, ставшего причиной мучений ближнего.
— Ты страдаешь, сын мой?
— У меня раздроблен хребет. Ниже шеи я ничего не чувствую, — напомнил советник.
— Я говорил не о телесной боли, — произнес Алый Король с искренним раскаянием в голосе. — Когда в тебя вселился мой дух, ты ощутил то, что испытал я, когда Русс сокрушил меня. Мою горечь утраты, чувство вины… вообще все.
— И я не задумываясь сделал бы это вновь, мой господин.
Примарх кивнул.
— Да, я знаю. Вот почему ты всегда будешь самым верным из моих сыновей, Амон. Но муки плоти еще вернутся: ты готов к ним?
— Да, но Хатхор Маат заверил меня, что его павониды сумеют ослабить боль, когда начнут пересоздавать мои кости.
— Хатхор Маат отбыл вместе с кабалом Азека.
Советник хотел кивнуть, но вспомнил, что не может.
— Да, — сказал воин. — Все они улетели.
— Течения благоприятны, — заметил Магнус, постучав пальцем по диаграмме на столе. — Их походу будет сопутствовать удача.
— Мне следовало отправиться с ними.
— Нет, ты нужен мне здесь, — возразил Циклоп. — У нас впереди еще очень много работы.
— Но какой из меня помощник, мой господин? — Амон остановил свой трон перед верстаком, заваленным треснувшими линзами, оловянными оправами и кипами шлифовальных шкурок. — Мое тело бесполезно, а пси-способности слабеют вслед за отливом Великого Океана.
— Тебя беспокоит, что мощь твоего братства на спаде. Но оно восстанет вновь, раньше, чем ты думаешь.
— Когда же?
He отвечая, Магнус перешел к другому столу, на котором стояла антикитера — хрупкий механизм, сочетающий в себе гадательный телескоп, армиллярную сферу и барометр для имматериума.
— Однажды мой брат смастерил для меня подобное устройство, — сказал Алый Король, поворачивая винт на центральной пластине. Линзы и эфирные видоискатели заняли новое положение. — Создал его на планете, которая пережила Долгую Ночь, но затем сгинула из-за того же безумия.
— Помню, как вы рассказывали мне о той вещице. Прекрасный артефакт — совершенный, даже уникальный. И утраченный навсегда.
— Утраченный? Что ж, пожалуй, можно и так сказать, — отозвался Циклоп. Снова повернув винт, он увеличил напряжение пружин, скрытых внутри механизма.
— Я восстанавливал устройство для вас, но оно не выдержало переноса с Просперо, — пояснил советник. — Линзы искривлены, пластины сместились. Вы ничего не увидите.
— Ты не знаешь, на что я хочу посмотреть.
Заглянув в визир, Магнус вытянул шпенёк, который удерживал движущиеся части антикитеры. Пружины высвободили накопленную энергию, и бронзовые пластины с выгравированными на них аллегорическими изображениями небосвода завертелись без помех.
— Скажи мне, Амон, ты знаешь, что такое диссипативная система в механике?
— Нет, господин. В кузню легиона меня никогда не примут.
Примарх ухмыльнулся, по-прежнему глядя в видоискатели.
— Точно. Что ж, технодесантник ответил бы, что в диссипативной системе энергия расходуется на трение. Затем добавил бы, что в большинстве данных структур такие потери происходят равномерным и полностью предсказуемым образом. Но некоторые диссипативные системы не соответствуют подобному шаблону: они хаотичны и бесконтрольны. Какое-то время они расходуют энергию стабильными темпами, затем потери вдруг ускоряются и опять становятся прогнозируемыми без каких-либо видимых причин или ритмов.
— Не совсем понимаю, о чем вы, мой господин.
— Если ты представишь жизнь как хаотичную диссипативную систему, то сразу разберешься, — ответил Циклоп. — Знаешь, что за процесс является наиболее ярким примером таких структур?
— Нет, господин.
— Война, Амон. Война — чрезвычайно неравномерный и совершенно непредсказуемый процесс. Даже величайшим ясновидцам редко удается прозреть ее развитие, и зачастую события на поле брани застают их врасплох. Мы убедились в этом на горьком опыте.
Магнус поставил антикитеру обратно на верстак. Судя по лицу примарха, увиденное понравилось ему.
— Противостояние Хоруса и Императора вылилось в войну, невиданную с самых ранних эпох Галактики. Величайшую из хаотичных диссипативных систем, встречавшихся мне.
— Но зачем вы говорите мне все это, мой господин?
— Я не могу предсказать, чем закончится война, — сказал Магнус. — А то, чего нельзя избежать, следует приветствовать.

Часть вторая: Ладья Ра

Глава 7: «Живаго». Охотник на провидцев. Ледяные люди

— Это точно он? — спросил Дион Пром.
— Да, если принять, что последняя выгрузка Икскюля точна, — ответил Зайгман Виденс. Прокрутив на инфопланшете список пассажиров «Живаго», магос сверил данные с буквенно-цифровым кодом, нанесенным на переборку через трафарет. — Палуба шестьдесят девять-альфа, Медике Астартес, пункт сортировки номер двенадцать-ноль-ноль?
— Да.
— Значит, перед нами Варэстус Сарило.
— Какой у него серийный код электротату?
— Девятнадцать, корвус-лямбда, двадцать семь, шестой-из-десятого, пятьдесят первый, один-ноль-три-пять.
Кивнув, Пром критически воззрился на кандидата.
Космодесантник лежал без сознания на стальной каталке в отсеке «Живаго», который во время перелета к Терре отвели для пострадавших Легионес Астартес. Каждый из них получил ранения слишком серьезные, чтобы полевые апотекарий могли своими силами подлатать воина, но не настолько тяжелые, чтобы помещать его в корпус дредноута.
При этом никто не мог дать таким ценным бойцам просто умереть.
В сводчатом помещении находились еще шестьдесят четыре легионера. Некоторые из тяжелораненых недавно скончались, большинство пребывало в пороговом состоянии, где не ощущалась разница между жизнью и смертью.
Обнаженное тело Варэстуса Сарило до диафрагмы прикрывала заскорузлая простыня. Все его раны, многочисленные и глубокие, пришлись в грудь и живот. На туго натянувшейся коже воина выступали капли пота: его трансчеловеческий организм творил непостижимые чудеса, сращивая сломанные кости, восстанавливая разорванные внутренности и заново сплетая плоть.
Татуировка, нанесенная поверх сросшихся в единый панцирь ребер бойца, изображала хищную птицу со скошенными крыльями. Впрочем, Пром и без нее по одной лишь бледной коже раненого догадался бы, что перед ним Гвардеец Ворона.
— Сколько бы чужих солнц ни увидели сыны Коракса, они никогда не загорают, — произнес Дион. — Интересно, это изъян или замысел создателя?
— Наследие их прародителя, — ответил Виденс.
— Точно. — Пром надавил пальцами на бицепс Сарило, словно бы вырезанный из слоновой кости. — Еще один повод порадоваться тому, что в моих жилах течет кровь владыки Жиллимана.
Применив толику псионической силы, библиарий направил в тело раненого биоэлектрический импульс. Мышцы Варэстуса задрожали, и под кожей, повинуясь невидимым вставкам, проявились временные рубцы электротату.
— Девятнадцать, корвус-лямбда, двадцать семь, шестой-из-десятого, пятьдесят первый, один-ноль-три-пять, — прочел Дион.
— Я мог бы воспользоваться своей гаптикой, — заметил магос. — Мне известно, как неприятно вам…
— Не надо. Если я побрезгую коснуться кожи брата-легионера, то уж точно не вынесу соединения с его разумом.
— Как пожелаете, — коротко кивнул Зайгман.
Хромированная маска-шестерня статистика тускло блестела в приглушенном свете медпалубы. Ротовое отверстие магосу заменяли две вертикальные прорези динамика-аугмиттера, на месте глаз располагался поворотный селектор линз в латунной оправе. Под складками доходящей до пола рясы угадывался силуэт, который не имел ничего общего с привычной человеческой анатомией.
Отставив в сторону посох с черепом наверху, Пром разгерметизировал шлем. На легионера немедленно обрушился смрад госпитального судна — ядовитая смесь из запахов свернувшейся крови, гниющего мяса, перепачканных бинтов, грязи с десятка планет, контрсептика и пота.
Но Дион ощутил и нечто похуже вони.
Гораздо хуже.
— Отойди, Виденс, — велел он.
Магос подчинился, зная, что в такие моменты лучше не стоять вплотную к библиарию.
Пром снял шлем, и мир вокруг него поблек — воин теперь смотрел своими глазами, а не авточувствами начищенного серого доспеха. Следом потускнела мерцающая кристаллическая матрица пси-капюшона, встроенного в заднюю пластину выпуклой кирасы.
И в разум Диона тараном врезалась боль.
Жестокая мука, рванувшаяся вверх по хребту.
Она раскаленными гвоздями вонзилась в суставы, заполнила легкие кровавой пенящейся жижей. Она растерла кости в порошок пополам с крошевом битого стекла. Она разворотила конечности, как плуг взрезает землю, и вытекла наружу обжигающим ручьем расплавленного воска. Она захрустела на мгновенно обгоревшей коже и проросла в теле гангренозной гнилью порчи.
Фантомные ощущения, ментальные отголоски… травмировали они по-настоящему.
В списке пассажиров госпитального судна числилось чуть меньше семи тысяч раненых, и Пром добровольно испытал боль каждого из них до последней капли.
Казалось, кричит сам рассудок Диона. Его разум превратился в искрящую печатную схему, которая обсчитывала страдание во всех его формах — от чисто физических мучений до отчаяния, вызванного потерей конечностей, утратой чувств или неописуемыми увечьями, полученными от шквалов раскаленной шрапнели.
Пром впечатал кулак в переборку, и на стальной пластине толщиной в несколько сантиметров появилась вмятина. Широко распахнув глаза, воин скрипел зубами так, будто его челюсти стали тектоническими плитами, на стыке которых возносятся горные хребты. Напитанные кровью сосуды и натянутые жилы рельефно выступили на шее легионера.
Дион мог бы рассеять боль, направив ее в пси-капюшон, и оградить себя от терзаний окружающих, но не хотел. Мучения были для него даром: воин пестовал их в себе, готовя саму свою сущность к исполнению тяжких и жутких, но необходимых обязанностей. Пром охотно платил страданием за успех.
Шумно выдохнув, легионер разжал кулаки. Боль никуда не ушла, но стала частью его. Стала терпимой.
Больше того, она открыла для Диона проход.
— Библиарий? — обратился к нему Зайгман.
Пром кивнул и судорожно выпустил воздух из легких.
— Говори, — велел он.
Виденс сверился с инфопланшетом.
— Когнитивная диагностика указывает, что психологическая стабильность легионера Сарило с высокой степенью вероятности соответствует требуемому уровню. Однако у нас слишком мало сведений о нем.
— Ничего удивительного, — сказал Дион. — Девятнадцатый очень неохотно делится данными такого рода. Последняя проверка?..
— Последнее достоверное тестирование проведено за пять стандартных лет до Иставаанского Бесчестья.
— Твои выводы?
— Мой предварительный статистический прогноз остается в силе, — сообщил магос. — Латентные пси-способности и генетические метки легионера Сарило характерны для личности, практически лишенной воображения, склонной к догматическому мышлению и почти рабской верности долгу.
— В бойцах Девятнадцатого нет ничего «рабского».
— Просто фигура речи. И набор его врожденных склонностей подтверждает мои слова.
— Гены не определяют судьбу, — возразил Пром. — Лишь деяния воина приносят ему славу или позор.
— Так или иначе, я уверен, что легионер Сарило — достойный кандидат для проекта Сигиллита, — заключил техножрец.
Дион призвал свою внутреннюю мощь. Когда-то, будучи главным библиарием легиона Ультрамаринов, он с гордостью применял пси-силы, но теперь из-за этого дара его считали опасным. Псайкер приложил ладони к вискам Варэстуса, и раненый застонал: его разум сразу ощутил присутствие незваного гостя.
По опыту Пром знал, что сознание любого космодесантника — капкан со стальными зубьями. Деликатность тут не сработает.
Выдохнув, Дион всадил в рассудок Сарило таран собственных мыслей и забросил свою душу, будто цепкий невод, в глубины подсознания Гвардейца Ворона.
На библиария с ревом хлынул вал воспоминаний и впечатлений.

Былые кампании, сраженные враги.
Павшие братья, запятнанная честь.
Мир черных песков, Иставаан V.
Проклятое название, новый синоним измены.
Льет кровавый дождь. Сталь и огонь стремительно падают с небес. Клич вероломства — в десять тысяч палящих стволов. Верные друзья оборачиваются ненавистными врагами. Мука и страдание: падает отец-примарх.
Мертвый или пропавший? Кто знает…
Боль сражается с чувством утраты и жаждой отмщения. Все затмевает резня в Ургалльской впадине. Отчаянное бегство. Тянутся безнадежные сутки. Он проводит дни в западне, на планете, где все и вся жаждут убить его. По ночам воин скрывается от щелкающих клыками темных кошмаров, которые понимают мрак гораздо лучше него.
Но вдруг из пустоты возникают звездолеты — освободители издалека.
Возрождается надежда на победу. Сгорая, она сменяется безысходностью.
Разбитые легионы дерутся до последнего вздоха.
Можно надеяться лишь на гибель в бою… и на возмездие. Да, возмездие!
Возмездие! Возмездие! Возмездие!
О, беспримесная чистота мести… Воин разит и истребляет, омывается кровью тех, кто предал Императора. Такой голод не унять, такую жажду не утолить.
Возмездие!

Пром покинул сознание Варэстуса Сарило.
Библиарию как будто обожгло руки — он отдернул ладони. В черепе ревела буря кровожадных стремлений. Запрокинув голову, Дион испустил могучий звериный вой, какому позавидовал бы и легионер Стаи.
Его ментальное единение с Гвардейцем Ворона распалось. Матрица пси-капюшона вспыхнула, как горящий фосфор, сбрасывая опасные излишки псионической энергии. Сердца Прома бешено стучали, словно отбойные молотки; усмирив скачущий пульс, он избавился от прилива агрессии, выведя ее из организма ручейками пота и судорожными выдохами.
Перед глазами стоял алый туман, дыхание пылало яростью.
Но желание убивать постепенно спадало.
Наконец легионер покачал головой.
— Ты ошибся.
— «Ошибся»? — переспросил Зайгман. — Все факторы, учтенные по статистическим вероятностям, указывали, что Варэстус Сарило идеально подходит нам.
— Возможно, подходил раньше, но после Истваана он изменился. Варэстус морально надломлен, поглощен жаждой мщения.
— Как и почти каждый из вас, — заметил Виденс.
— Моя месть свершится, когда труп Хоруса рухнет под ноги Императору, — сказал Пром. — Я не исчисляю воздаяние в повергнутых врагах. Сарило, напротив, так алчет возмездия, что оно становится для него соблазном, то есть слабостью.
— Но ведь не очень значительной?
Дион снова покачал головой.
— Способности воина бывают выдающимися или скромными, однако малозначимых слабостей не существует. Особенно сейчас, когда на кону столь многое. Избранные Титана должны стоять превыше искусов. Превыше любых соблазнов.
Убрав инфопланшет в карман рясы, магос поклонился космодесантнику.
— Мои извинения, библиарий Пром. Я питал большие надежды относительно данной вылазки, но, похоже, оказался неправ.
Резко обернувшись, Дион схватил Зайгмана и вздернул его над палубой. Остаточные болевые ощущения распалили гнев легионера, вызванный промахом Виденса.
— Ты понимаешь, чего стоила твоя ошибка? А? Только представь, какие еще подвиги мог совершить этот воин, скольких изменников убить? Нет, скажи, ты понимаешь?!
Нечеловеческое тело Зайгмана, скрытое под длинным балахоном, дергалось и извивалось над полом. Из динамика его маски вылетел отрывистый испуганный крик.
— Библиарий Пром, успокойтесь! Статистическое прогнозирование, при всей его эмпирической точности, не идеально!
— Прежде ты утверждал иное, — напомнил Дион, крепче сжимая пальцы. — Если результат тебя устраивает, цифры не лгут, но в случае твоей ошибки оказывается, что формулы были несовершенными. Как удобно!
— У каждого метода прогнозирования есть изъяны, — быстро проговорил Виденс. — Пророчества, гадания по птицам или внутренностям, картомантия… все они зависят от различных интерпретаций и отклонений!
Не желая выслушивать подобные оправдания, Пром еще сильнее сдавил глотку получеловека. Металлическая гортань смялась под скрежет пластали и шипение напрягающейся пневматики. На лицевой пластине техножреца лихорадочно завращались линзы в латунной оправе.
— Библиарий, он просыпается! — завопил магос.
Осознав, что его гнев неуместен и отчасти принадлежит не ему, Дион выпустил Зайгмана. Лицо легионера отразилось в маске из матированной стали; увидев его, Пром с омерзением отвернулся.
Варэстус подергивался на каталке. Веки воина подрагивали — вторжение в его воспоминания привело к сбою биологических механизмов, не позволявших Сарило проснуться. В кровь космодесантника хлынули мышечные стимуляторы, и он застонал, сжимая кулаки.
Дион почти нежно положил ладонь на голову раненого.
— Прости меня, брат, — сказал библиарий.
И выжег мозг легионера огненным импульсом.

Выйдя вместе с техножрецом из отсека Медике Астартес, бывший Ультрамарин запер за собой дверь. Окутанный тенями зал, превратившийся из палаты исцеления в склеп, омрачился и затих.
— Будь ты проклят, Малкадор… — с глубокой скорбью прошептал Дион, коснувшись холодной металлической створки.
Посмотрев на свою руку, он увидел тускло-серебристую броню — округлый наруч оттенка оружейной стали, а не насыщенного синего колера Тринадцатого. Пром тяжело перенес то, что с доспеха стерли геральдические цвета родного легиона, но в подобных ситуациях воина скорее радовало их отсутствие. Его братья в Ультрамаре никогда бы не одобрили бездушно логичного плана Сигиллита.
Товарищи сочли бы поступок Диона гнусным предательством, но они не ведали того, что знал библиарий. Они не видели того, что узрел он. Они не слушали высокопарную речь Магнуса Красного в Никейском амфитеатре, где примарх отверг выдвинутые против него обвинения в колдовстве.
Дион слишком хорошо помнил тот день.
Вулканический жар, игра отражений в лабиринтах из остекленевшего камня.
Ощущение своей правоты, что росло в груди Прома, когда он стоял плечом к плечу с другими воинами-мистиками.
Эликас, Умойен, Зарост… все — главные библиарии.
И Таргутай Есугэй, старший грозовой пророк Белых Шрамов.
Чогориец говорил мудро, как сам Птолемей, и слова его не звучали менее разумно от того, что их произносили на ломаном готике с дикарским акцентом. Каждый адепт Библиариума тогда выступил с речью в поддержку Есугэя, выстраивая защиту их дела на основании логики, здравого смысла и неопровержимых доказательств.
Но их обманули.
Даже Таргутай, умнейший среди них, не разглядел, что скрывал Циклоп под маской благих намерений.
Пром сжал латную перчатку в кулак.
— Ты солгал нам, — прошептал он сквозь сжатые зубы.

Командир «Аретузы», магос Умвельт Икскюль, ждал их в украшенном витражами притворе медицинских палуб. Оставаясь в тени статуи, которая изображала Императора подле раненого солдата, техножрец наблюдал за тем, как автоматоны-вораксы с тонкими конечностями рыскают по сводчатым палатам «Живаго».
Точнее, здесь находилось кибернетическое прокситело Умвельта с корпусом цвета стальной пыли.
Эта модель типа «Урсаракс», собранная из модифицированной экзоброни «Лорика-Таллакс» и деталей «Кастеляна», представляла собой механизированного солдата-штурмовика с поршневыми конечностями и связками искусственных мышц. Даже обычные «Урсараксы» не являлись роботами: их усовершенствованным для боев шасси управляли отделенные от тела мозг и нервная система крепостного-технотрэлла.
Сам верховный магос — полумертвец с атрофированными из-за нейродегенеративных болезней мышцами — пребывал на борту «Аретузы» в мобильной клетке-фиксаторе. Не имея возможности присутствовать на «Живаго» лично, Икскюль транслировал свое сознание в массивный корпус воина-«Урсаракса», применяя сокровенное искусство кибертеургии.
Заметив Диона и Виденса, покрытый оранжевым лаком киборг повернулся к ним, и по его металлическому телу пробежали блики рассеянного света электрофакелов. На блестящем доспехе поверх пневматического шасси извивались нарисованные змеи, с лицевой пластины смотрел намалеванный кем-то багряный череп. По удлиненному затылку тянулись косицы кабелей мыслеуправления, соединявшие сенсориум Умвельта с головным мозгом искалеченного создания внутри.
Пром ненавидел прокси-тело магоса. Оно непрерывно излучало агонию запертого в нем живого раба, которую библиарий ощущал как резкий кровавый привкус во рту; Диону казалось, что он жует осколки стекла.
— Где кандидат? — спросил Икскюль. От его когда-то богатырского голоса сохранились только компиляция образцов речи, использующаяся теперь в динамиках киборга.
— Не подошел.
— Прискорбно, — отозвался Умвельт. — Активирую протоколы зачистки. Отряды вораксов уже заблокировали экипаж на нижних палубах для последующего устранения, а я выгрузил в логические устройства «Живаго» программу случайных варп-прыжков.
Прома охватил тот же гнев, что и в ту минуту, когда он едва не задушил Виденса, но пси-капюшон быстро рассеял энергию его чувств. На звездолете, полном раненых, где царствовали скорбь и муки, яркие эмоции приманивали тварей из-за пелены, словно кровь в воде.
Вздохнув, Дион отвернулся от прокси-киборга.
— Делай, что должен. Я здесь закончил.
— Отнюдь, — возразил техножрец. — К нам приближается корабль.
Хотя по тону речи, склеенной из кусочков фраз, нелегко было понять настроение Икскюля, воин сразу ощутил, что магос недоволен появлением другого космолета.
— Почему мы не обнаружили его раньше?
— Потому что это «Дорамаар», — ответил Умвельт. — По слухам, им командует легионер Девятнадцатого.
Пром выругался про себя.
— Значит, и Нагасена здесь, — произнес он вслух.

«Кемет» отвернул нос от Планеты Чернокнижников, и затянутая дымкой сфера выскользнула из окулюсов обзорной палубы. Ариман наблюдал за этим с непонятной ему самому печалью.
— Я ненавижу мир, в который ты перенес нас, — сказал Азек себе под нос, — но, улетая, я всякий раз боюсь, что уже не вернусь сюда.
Капитанский мостик фрегата сужался вперед, к эллиптическому окулюсу. Над полом, выложенным плитами черного сланца, изгибались толстые перекрытия из брусьев просперинского змеедерева, пропорции которых соответствовали золотому сечению. Под хрустальными колпаками стояли, будто надгробия, отполированные гранитные бюсты предыдущих командиров звездолета. Любой их преемник, ощущая на себе горделивые взоры этих изваяний, осознавал, как почетно управлять этим превосходным кораблем.
Легионеры и трэллы в бронзовых доспехах занимали позиции перед мраморными обелисками, на которых выведенные резными иероглифами формулы перемежались рядами светящихся инфопланшетов. Каждый служитель выставлял напоказ пустую глазницу — увечье, нанесенное самому себе острым осколком тизканского стекла в знак истовой верности Алому Королю.
В центре мостика, перед обзорной палубой, располагался пророческий пруд «Кемета» — резервуар, выложенный кафельной плиткой. У его края возвышались Менкаура и Санахт; что-то шепча, они смотрели сверху вниз на бритоголовых послушников, окруживших емкость сплошным кольцом.
Эти возвышенные над собратьями трэллы, Грезящие, прозревали течения Великого Океана по отражениям в беспокойных водах пруда и прокладывали маршрут для космолета. Измененные чарами Павонидов, служители лишились глаз и срослись между собой костями рук, образовав неразрывный круг ясновидения.
— Вектор курса готов? — спросил Ариман.
— Мы знаем, по какому направлению выходить из Ока, — ответил Менкаура, по-прежнему внимательно глядя в пророческие воды. — Но Грезящие, как и я, не видят пункта назначения, что весьма огорчительно.
Азек кивнул и вернулся к капитанскому трону, где лежала «Книга Магнуса», прикрепленная цепью к пюпитру управления.
Положив руку на гримуар примарха, он ощутил немыслимую мощь внутри тома. Кроме нее, Ариман почувствовал жажду к цельности, неразрывно связанную с уделом смертного, который в прошлом записывал текст книги.
— Махавасту Каллимак, — прошептал воин. — Неужели на первой из пяти дорог мы встретим тебя?
— Азек? — позвал его Менкаура.
Ариман поднял взгляд.
— Пока что достаточно направления, — сказал он. — Образы, увиденные мною в пирамиде Фотепа, направят нас к первому из осколков души нашего прародителя.
Корпус «Кемета» уже гудел от напряжения — по всему звездолету от носа до кормы заструился поток эфирной энергии, направляемый кристаллами из Отражающих пещер и заклинаниями Атенейцев, вырезанными на каждой переборке.
— Твой корабль чувствует то же, что и ты,  — произнес Афоргомон. Выступив из теней у дальней стены мостика, одержимый ёкай остановился за троном Азека. — Его стальные кости поют от важности момента. Ему не терпится отправиться в путь. 
Появление скованной сущности отозвалось в душе Аримана тупой болью, от которой он безуспешно попытался закрыться. В первую секунду Азеку захотелось разбить покрытый рунами призыва череп автоматона и изгнать демона, но он не мог нарушить волю Алого Короля.
— Твоя ненависть ко мне осязаема, но ты знаешь, что без меня вам не добиться успеха. Можно ли сказать то же самое о ком-либо еще из собранного тобой лоскутного воинства? Вероломный мечник Фулгрима, несколько боевых банд, связанных только тем, что все они повторно увидели падение их отца, и пара помешанных богомашин. Ах да, еще отступники и зверолюди. Если Циклоп искренне считает, что подобный сброд спасет его, то Владыки Погибели поступили мудро, выбрав своим поборником Хоруса Луперкаля, а не Магнуса. 
— Не называй его имени, — потребовал Ариман. — Я не позволю тебе говорить об Алом Короле в моем присутствии.
— А что насчет остальных — тех, кого ты предашь?  — игриво прошептал Афоргомон. — Как насчет Мемунима и Киу, Менкауры, Санахта и Хатхора Маата? Их имена мне произносить можно? 
— О чем это ты? Они — мои братья, я никогда не предам их.
— Сейчас они твои братья,  — согласился демон. — Но кто знает, кем они станут для тебя через несколько месяцев? Что изменится за год, за десятилетие или же за десять тысяч лет? Ты ведь не настолько высокомерен, чтобы считать себя вечным любимчиком примарха? Уверен, тебе известно, что кое-кто завидует твоему высокому положению. 
Обойдя трон, ёкай сел рядом с Азеком на каменную скамью, предназначенную для первого помощника «Кемета». Обычно эту должность занимали адепты Атенейцев.
— Помнишь Сорокопут?  — поинтересовался Афоргомон.
Ариман удивился неожиданной смене темы.
— Ты о Гелиосе?
Демонический автоматон пренебрежительно махнул рукой. Азек заметил, что на пальцах существа отслаивается краска: скверна обитавшей в нем твари просачивалась наружу.
— Пресное название. «Сорокопут» звучит гораздо кровожаднее и больше соответствует тому, что случилось там. Но, да, я о Гелиосе. Планете, где Магнус и Леман Русс едва не схватились у Великой библиотеки. 
— Разумеется, я не забыл тот мир. А что такое?
— Он обладал уникальной пышной флорой и фауной. Сейчас там только пыль — через год после вашего отбытия планету разбомбил флот Несущих Слово. 
Новость привлекла внимание Аримана.
— Лоргар уничтожил Гелиосу?
— Да. Разве ты не знал? 
— Нет.
Афоргомон пожал плечами так, словно разрушение целой планеты было чем-то не особенно важным.
— Значит, тебе будет интересно послушать. Среди множества прочих видов, ныне исчезнувших, тот мир населяли исключительно свирепые хищные птицы, которые селились на вершинах Утеса Феникса, горного хребта у северного побережья. При каждой кладке их самки сносили три яйца, не больше и не меньше. Когда проклевывались птенцы, мать наблюдала за тем, какой из них окажется самым крепким. В течение нескольких дней один из новорожденных нападал на других отпрысков, стараясь вытолкнуть их из гнезда. Конечно, более слабые малыши сопротивлялись, но рано или поздно падали с кручи и погибали. 
— И самка не мешала одному из птенцов убивать остальных?
Ёкай кивнул.
— Она хладнокровно следила за их борьбой насмерть. Не вмешивалась, выжидая, когда решится, кто из отпрысков заслуживает права летать рядом с ней. 
Намек демона вышел настолько прозрачным, что Ариман улыбнулся.
— Хотя Магнус подарил тебе новое тело, твои старания посеять раздор по-прежнему смехотворны.
— Я до сих пор не разобрался в тонкостях общения смертных,  — бесстыдно расхохотался автоматон. Смех получился омерзительно живым для механического существа, абсолютно противоположного биологическим созданиям. — К несчастью, всякая тварь верна своей природе. 
— Тебе не запутать меня фальшью, — предупредил Азек.
Афоргомон поводил пальцем по линиям резьбы на своем искусственном теле, словно обдумывая, к какому обману прибегнуть теперь.
— Ты должен знать, что моя сущность — грозная ипостась Пантеона, которую провидцы нерожденных называют Сплетением Судьбы. Беспримесная непредсказуемость и хаос. Любая эпоха грандиозных перемен представляет собой цепочку Сплетения, и ее звенья — ключевые моменты, в каждом из которых самый малозначимый выбор приводит к последствиям колоссальных масштабов. Что-то, считавшееся дурным, оборачивается прекрасным; нечто, казавшееся непреходящим, оказывается конечным; то, что смертные мнили вечным, неожиданно исчезает без следа. Даже ты наверняка видишь, что в нынешние времена Сплетение Судьбы проявляется как никогда ярко. 
Демон наклонился к Ариману так близко, что воин ощутил горький смрад сковывающих чар и рассмотрел безупречные узоры бороздок на керамическом корпусе.
— Моя хаотическая суть лишает провидцев их дара,  — сказал ёкай, — поэтому, если ты столкнешься с моментами Сплетения, разумно будет не сопротивляться и позволить им пересоздать тебя. Тогда то, что сначала покажется тебе кошмарным и извращенным, станет восхитительным. 
— Мне надоело выслушивать твою ложь.
Хотя у автоматона не было лица, Азеку показалось, что демон раздосадован неспособностью воина осознать какую-то фундаментальную истину.
— Что ж, ладно,  — произнес тот, поднявшись со скамьи. — Но лучше вспомни все Сплетенные Судьбой мгновения твоей жизни и подумай, когда и как ты мог бы отдаться на волю рока и познать чудо. 
— В твоих доводах есть изъян. Ты говоришь, что я должен принимать изменения, но они очевидны лишь в ретроспективе. Мне кажется, в критической ситуации не так просто распознать определяющий момент.
— Посмотрим,  — ответил Афоргомон. — По-твоему, я собираюсь предать тебя? Возможно, но имей в виду, что я не единственный скорпион в твоей постели. 
Ариман отвернулся от ёкая.
— Убирайся с моего чертова мостика.

Ямбик Сосруко поставил на столик четыре изящные чашечки, по две с обеих сторон от раскрашенного керамического кувшина. По его окружности тянулись картины из жизни героев, выведенные тонкими, как волосок, штрихами бледно-голубой окиси. Художнику удались настолько плавные переходы, что казалось, будто возвышение и низвержение персонажей повторяются в бесконечном цикле.
Нагасена рассматривал эти эпические сцены, пытаясь скрыть, насколько сильно изумила его внешность хозяина «Аретузы». Сигиллит, разумеется, предупредил Йасу о болезни и уродстве магоса, однако ничто не могло подготовить агента к личной встрече с Икскюлем.
Сейчас парализованное тело Умвельта напоминало мумию, но Нагасена помнил его совершенно иным. Последний раз он видел Икскюля четыре года назад, и за это время дегенерация моторных нейронов лишила техножреца власти над собственным организмом.
Клетка-экзоскелет охватывала бесполезные теперь конечности магоса, а жизнь в его дистрофичном теле поддерживала комплексная система из проводков электростимуляции, механических легких и булькающих трубочек внутривенного питания. Затылочную половину черепа Умвельта заменял гудящий БМУ, благодаря которому техножрец мог контролировать свою «упряжь» и передвигаться, пусть и не с прежней ловкостью. На лице Икскюля застыла невыразительная гримаса, но в его глазах, после всех невзгод оставшихся человеческими и живыми, пылал неистовый разум.
— Приветствую, Йасу. — Синтетический голос Умвельта тоже оказался лишь тенью прежнего рыка. — Для гостей есть одно правило: не жалеть меня. Да, мое тело сильно изменилось, но личность все та же. Если ты начнешь относиться ко мне иначе или хотя бы подумаешь, что я — больше не я, то нанесешь мне тяжкое оскорбление.
— Как угодно. — Нагасена перевел взгляд на Диона Прома, который весьма внушительно смотрелся даже без доспеха, в хитоне цвета серого сланца поверх обтягивающего комбинезона. Воин жестко и неотрывно взирал на агента, однако Йасу не чувствовал страха. В прошлом они сталкивались дважды, и ни тот, ни другой не горели желанием встречаться в третий раз, но Малкадора не волновали их трения.
По-прежнему безмолвствуя, Дион принялся изучать трио спутников Нагасены.
Первым из них был легионер с черными волосами, тень которых падала на алебастровую кожу, покрытую нанесенными в детстве ожогами-клеймами. Воин по имени Антака Киваан когда-то служил библиарием в Гвардии Ворона, но теперь носил некрашеные доспехи оттенка матовой стали — цвета рыцаря без легиона. Он не уступал Прому в росте и сложении, но почему-то казался стройнее бывшего Ультрамарина.
Йасу прищурился, заметив, что Дион избегает взгляда Антаки. Пром ощутил, что его рассматривают, и глаза легионера блеснули льдом.
Второй и третий компаньоны агента, хотя и были отдельными созданиями, вполне могли считаться единой сущностью.
Госпожа Веледа, карлица от рождения, несомненно происходила с Индуа-Куша, на что указывали открытые черты ее морщинистого лица и орехово-коричневая кожа. Точного возраста женщины не знал никто, но она утверждала, что видела, как Несущий Молнию поднял орлиное знамя при Провозглашении Единства, и Нагасена верил ей. Веледа сидела слева от Йасу и выбивала короткими пальцами какой-то неровный ритм по отполированной столешнице, будто внимая музыке, которую слышала только она.
Охранял госпожу последний спутник Нагасены, Ямбик Сосруко — великан с кожей охряного цвета, облаченный в меха и искореженные железные кольца. Генетически он относился к мигу из Ней-Монггол, однако его сноровку и умственные способности усиливала громоздкая синаптическая корона, придающая гиганту облик государя древних варваров.
Пассажирский салон «Аретузы» считался просторным, но двое космодесантников и огр занимали в нем почти все свободное место. На стенах и потолке из гладкого мрамора и хромированной стали мерцали гололитовые изображения производственных планов. Каюту рассекал вдоль блестящий стол, похожий на поваленный монолит из черного оуслита с прожилками.
Бездушное, но функциональное помещение. Владение Механикума.
Когда Йасу со свитой высадились на одной из верхних летных палуб, их встретила и проводила сюда когорта таллаксов в позолоченной броне. Внутри звездолет напоминал завод: в его тесных, шумных залах скрежетали промышленные подъемники, а вдоль стен тянулись целые манипулы боевых автоматонов, выстроенных подобно статуям в гробнице первого теарха Драконьих Земель.
Следуя за таллаксами, гости прошли несколькими отделанными эмалью коридорами, расписанными по трафарету символами лингвы-технис, и оказались в верхнем пассажирском салоне, где их ждали хозяева «Аретузы».
У дальней стены зала держалась группа трэллов-биологис. Один из них — худощавый техножрец в алой рясе и маске с жужжащими линзами — привлекал внимание тем, что стоял в стороне от медиков Икскюля. Нервно поглядывая на Прома, он перебирал пальцами, которые щелкали и трещали, будто счетная машинка чиновника-экзактора.
«Магос Зайгман Виденс. Статистик-прогностикатор».
— Что тебе здесь нужно, Нагасена? — спросил Пром, все-таки нарушив молчание.
— Ты как всегда прямолинеен, Дион. — Йасу поправил на бедре меч с длинным, элегантно изогнутым клинком; ножны из лакированного дерева украшали нефрит и жемчуг. Оружие звалось Сёдзики, что на давно уже мертвом языке означало «честность».
— Жизнь сейчас такая.
— Да, верно. — Нагасена указал на ароматные струйки пара, вздымающиеся над кувшином. — Но прямолинейность — не повод забывать о правилах хорошего тона.
Пром покачал головой.
— У меня нет времени на твои обряды.
Йасу подался вперед и произнес:
— Так найди его.
Видя, что Дион и Икскюль осознали, почему он говорит так властно, агент начал разливать чай. Сначала он наполнил чашечки хозяев, потом обслужил себя и госпожу Веледу. Разумеется, техножрец не мог пить, но Нагасена грубо нарушил бы правила этикета, если бы не предложил ему освежающий напиток. Дождавшись, пока Пром сделает глоток, Йасу последовал его примеру.
— Хороший чай, — заметил легионер. — Очень хороший.
— Неудивительно, — сказал Нагасена. — Госпожа Веледа синтезировала заварку, основываясь на отрывке из «Кисса Ёдзёки».
— Мне представлялось, что данный текст утрачен.
— Да, долго считалось, что все экземпляры сожгли в Ночь Забвения, устроенную Нартаном Думом, — подтвердил агент.
— Как же ты раздобыл копию? — поинтересовался Умвельт.
— Команды хранителей, — ответила госпожа Веледа на ломаном готике. — Работать на границе театра войны, Беотия. Найти части книги, пока Йеселти совсем не вывести Императора из себя.
Ухмыльнувшись Диону, старушка добавила:
— Страницы принести Малкадору перед тем, как твои родичи пойти в бой. Удача для нас. Легионы не беречь прошлое.
Хмыкнув, библиарий поставил чашечку на стол.
— У тебя нет более важных дел, чем возрождать утраченные сорта чаев?
— Есть, конечно, — признал Нагасена. — Но иногда необходимо отвлечься, оздоровить тело и душу. Уж ты-то после событий на Никее должен понимать, как важно равновесие. Нельзя все время думать только о смертоубийстве.
— Похоже, ты не следил за ходом кампаний, ведущихся Хорусом и другими изменниками, — проворчал Дион.
— Совершенно неверное предположение, — возразил Йасу.
— Так ты прибыл с вестями? — вмешался Икскюль. — Император сделал ход против магистра войны?
— Да, — кратко ответил Нагасена, не желая рассказывать об операции на борту «Духа мщения» и ее цене.
— Но здесь ты не поэтому, так? — спросил Пром.
— Так. Мне нужно ваше содействие в другом деле.
— Каком именно?
— Сигиллиту нужно, чтобы мы отправились в орбитальную тюрьму Камити-Сона и допросили троих заключенных.
— Камити-Сона? — повторил Дион, и его лицо с четко выраженными чертами исказилось от омерзения. — Думаю, я откажусь.
Вздохнув, Йасу отпил еще немного бодрящего чая рёкуча, который, как утверждалось, оказывал омолаживающее воздействие на пять важнейших органов. Использовав эту паузу, агент собрался с мыслями и тщательно подобрал следующие слова.
— Это не простые узники.
— Легионеры? — предположил Пром.
— Смертные. Но исключительно важные для нашего дела.
— Зачем тебе «Аретуза»? — уточнил магос. Подняв руку, он с шипением приводов клетки-экзоскелета указал на Киваана и Сосруко. — У тебя уже есть корабль и воины.
— «Аретуза» располагает гарнизоном механических солдат, которые наиболее подходят для данной миссии.
— Почему?
— Малкадор уверен, что не только мы хотим получить информацию от заключенных.
— Кто еще заинтересован в них?
— Уцелевшие воины Тысячи Сынов, — ответил Нагасена.
Дион невесело фыркнул.
— Пятнадцатый легион мертв. Волчий Король позаботился об этом.
— Леман Русс тщательно подошел к делу, но, похоже, Циклоп избежал высшей меры наказания.
— И откуда же тебе известно об этом? — требовательно спросил Пром.
— Сигиллит заверил меня, что сведения получены из достоверного источника, — произнес Йасу, который поинтересовался у регента о том же самом и получил такой же расплывчатый ответ.
— «Из достоверного источника»? Больше ты нам ничего не откроешь?
— Больше я ничего не знаю.
— Любовь Малкадора к секретам погубит всех нас. — Библиарий покачал головой. — Ладно, Йасу, расскажи подробнее об этих узниках. Кто они вообще такие?
— Насколько я понимаю, в прошлом они были летописцами, — сообщил агент. — Их судно захватили, когда они бежали с Просперо перед разрушением планеты.
— Если так, то заключенные — слуги Алого Короля, — резко сказал Дион. — Как думаешь, что за информацию они скрывают?
— Точно не отвечу, но могу предположить, что она касается истинной сути примарха Магнуса. Если сыны Циклопа тоже жаждут получить эти сведения, нам определенно следует добраться до узников первыми, согласен?
Магос Икскюль подался вперед.
— Сигиллит хочет довершить то, что начал Волчий Король.
— Возможно, ты прав, — проговорил Нагасена.
— Тогда тебе понадобятся не только кибернетические воины. — Поднявшись, библиарий оперся кулаками о стол. — Тут не хватит железных людей, отвага которых выкована в кузне.
— Да, — кивнул Йасу. — Поэтому я привел ледяных людей.

Глава 8: Планетарий. Камити-Сона. Равноценный обмен

Боль — неизменная спутница любого воина, неизбежный аспект жизни, проводимой в боях. В прошлом Амон уже познавал муки плоти, терзаемой когтями и клинками, огнем и пулями, но страдания тела, перестраивающего себя изнутри, стали для него новым и неприятным ощущением.
Хатхор Маат обещал, что советник не испытает боли. Он солгал.
Пока адепт Павонидов восстанавливал раздробленный хребет Амона, тот отчетливо чувствовал, как трутся друг о друга все кусочки позвонков. Ни одно химическое или псионическое средство не могло ослабить пылающее внутри советника пламя страдания; казалось, его тело от основания шеи до таза пробили раскаленным добела железным прутом.
Все мышцы Амона напрягались, по заново выращенным нервам проносились электрические токи мучений. Легионер говорил себе, что страдание — хороший знак: его мозг понемногу начинает чувствовать тело ниже шеи.
Но теперь он видел в павонидах не целителей, а пыточных дел мастеров. Усилием воли советник вывел свой золотой трон жизнеобеспечения из «Грозовой птицы», и терзатели потянулись за ним, словно прихвостни.
Высадив его, десантный корабль взмыл над Обсидиановой Башней, вокруг которой увивались жаркие, как лихорадка, эфирные ветра. Зефиры строили козни, судача между собой.
Вершина цитадели примарха из объятого огнем шипа превратилась в плоский диск глянцевитого черного камня, словно кто-то снес шпиль одним стремительным ударом клинка. На обнажившейся поверхности Амон увидел вырезанные сигилы и линии, пересекающиеся между собой. Он не узнал эти мистические фигуры, но при взгляде на них искалеченное тело советника вдруг сотрясли мышечные спазмы.
Магнус, облаченный в одеяния Храмового Магистра всех культов, стоял на коленях спиной к гостю.
— Мой господин, — позвал Амон.
Выпрямившись, примарх повернулся к нему.
В пирамиде советника Алый Король вел себя отрешенно, рассеянно, но сейчас все изменилось. Перед Амоном стоял Магнус, которого воин знал и любил в лучшие годы. Тот самый Магнус, что завоевал Гору народа агхору и гордо отвечал Императору Человечества на Никейском Совете.
Легионеру неодолимо захотелось преклонить колени, и он заворчал от боли, когда изломанное тело попыталось подчиниться этому укоренившемуся в сознании требованию.
— Мой сын, мой верный помощник, — произнес Циклоп. Подойдя к трону, он взял советника за плечо. — Мой друг.
— Мой господин, — повторил Амон.
— Сегодня мы начинаем заново, — сказал примарх.
Отвернувшись, он начал обходить вершину по румбам розы ветров. Пока Магнус перемещался между четырьмя основными точками, воин все яснее видел структуру чар, вплетенных в само вещество башни. Мощь заклинания потрясла советника.
— Начинаем что? — уточнил Амон, перелетев на золотом сиденье к центру площадки.
— Ты был прав, — сказал Алый Король. Шагая по кругу, он изящно огибал рунические символы, чтобы не нарушить их взаимного расположения, наполненного геомантической значимостью. — Так продолжаться не может. Стараясь сохранить знания любой ценой, я слишком углубился в процесс и не сознавал, что творится со мной. Но теперь мне понятно, как следует поступить.
В цитадели накапливалась энергия, потоки которой струились вверх и пронизывали каждое живое существо внутри твердыни. В некий момент нематериальные камни ее кладки завибрировали от эфирных резонансов, и у советника заныли зубы. Тут же Амон ощутил болезненные прострелы в спине: костная ткань его позвоночника начала срастаться быстрее.
На краю поля зрения мелькнули открывшиеся вещему взору картины, фантомные образы несостоявшегося будущего. Город из черного стекла, где чья-то душа билась с самой собой; важные, но нежеланные обязанности и цель, рожденная в смерти; бесконечный горизонт покрытого океаном мира, вид которого пробуждал глухую тоску…
Вновь обретя провидческий дар после долгой слепоты, корвид не желал отворачиваться от панорамы грядущего, но все же заставил себя. Его внимания требовало настоящее, ибо будущее творилось сейчас.
— Что происходит? — спросил он.
— Пробуждаются силы нового начала, — ответил Магнус. — Возможное бурлит в эфире, жаждая стать реальным.
— Но что мы начинаем? — вновь уточнил советник.
— Друг мой, когда мы в последний раз вместе странствовали по Великому Океану?
— Еще до того, как Волки погубили Просперо.
— Слишком давно, Амон, слишком давно! — произнес Циклоп, охваченный лихорадочным возбуждением. Он предвкушал исполнение своего плана, подробностями которого так упрямо отказывался поделиться. — Прежде мы с тобой шествовали среди звезд подобно богам, помнишь? Кочевали по эпохам и мирам, как коллеги-исследователи самых дальних берегов. Созерцали рождение галактик и наблюдали за тем, как тускнеют и угасают последние звезды — танцоры на краю времени. И мы испытаем все это вновь, сын мой, — я видел грядущее!
Энергичность примарха оказалась заразительной, и при мысли о том, что он с отцом еще раз помчится по Великому Океану, покинув хрупкую, гниющую клетку из мяса и разбитых костей, у советника радостно забились сердца.
— Куда мы полетим? — поинтересовался Амон. Он уже поднимался в Исчислениях, готовясь высвободить тонкое тело из физической плоти.
Вернувшись к воину, Магнус опустился рядом с ним на одно колено.
— Лоргар был прав, — сказал примарх. — Ты был прав. Труды по воссозданию запасов мудрости Просперо убьют меня. Я уже умираю. Но, думаю, есть другой путь.
— Что за путь?
— Такой, который мы проложим вместе, — ответил Циклоп, отойдя в центр мистических начертаний. — Начнем с одного места в глубине Великого Океана.
Амон моргнул, неожиданно заметив вокруг сотни существ. По окружности вершины стояли писцы, которых советник последний раз видел в фантомном Зале Амун-Ре, — слабейшие осколки души его прародителя.
Некоторые пылали ярко; многие трепетали, как догорающая свеча. Все они разом направились к центру диска — туда, где ждало целое, некогда ими утраченное. Одни ступали широко и уверенно, другие ковыляли, будто калеки.
Создания уже не скрывали лица под капюшонами. Рассмотрев их, Амон почувствовал, что уверенность покидает его. Перед советником предстала каждая ипостась Магнуса: его величие и злоба, благородство и высокомерие. Воин узрел корыстность и добродетельность, дикость и просвещенность — все, что таилось в темных уголках сущности примарха.
— Теперь ты видишь, кто я на самом деле, — произнес Циклоп.
Легионеру хотелось отвернуться, сохранить в памяти непогрешимый идеал Алого Короля. Разве есть на свете сыновья, желающие убедиться, что их отец — не бог, каким они воображали его?
— Я больше не могу оставаться раздробленным, — продолжал Магнус, пока писцы сжимали кольцо вокруг него. — Больше не могу отрицать собственную смертность. Если Ариман добьется успеха, я обрету цельность; если же он потерпит неудачу, я обращусь в ничто.
Осколок души, первым добравшийся до примарха, шагнул в него и снова превратился в неотъемлемую часть Циклопа. Тот запрокинул голову; сияющие, как звезды, создания продолжали вливаться в Алого Короля. Поглощая их, Магнус становился выше, оживленнее, реальнее.
Кусочек за кусочком он обновлял себя.
Вскоре к примарху вернулись все фрагменты его сути, заброшенные на Планету Чернокнижников. Он вновь принял обличье бога-воина и короля-мудреца, блистательного в своих багряных доспехах и пятнистой горностаевой мантии. Кожа Циклопа светилась жизненной силой, и, если бы не ореол бледного сияния и разительное ощущение опасной уязвимости, незавершенности, Амон мог бы поклясться, что перед ним стоит прежний Магнус.
— Господин, — произнес советник, не стыдясь текущих по щекам слез, — как мне послужить вам?
Вновь опустившись на колено перед легионером, примарх взял его за парализованные руки.
— Мы с тобой создадим величайшую в истории библиотеку, с которой не сравнятся даже творения Ашшурбанипала или Птолемея Сотера. Ее не будут ограничивать каменные стены или строгие законы евклидовой геометрии. Мы оставим миру наследие, превосходящее в грандиозности даже легендарное Акаша. Поможешь ли ты мне в работе?
— Да, — ответил Амон, продолжая плакать. — Помогу.
— Тогда летим со мной, сын, — велел Магнус, направляя свою энергию в воина. — Вместе мы построим Планетарий!
Кости советника затрещали, сухожилия напряглись. По новым нервам пронеслись импульсы боли, и Амон взвыл, запрокинув голову.
Его тонкое тело взмыло над плотью и устремилось в небеса.
Отец и сын вместе воспарили над миром, и Великий Океан открылся перед их душами, счастливыми и свободными от оков.

«Камити- Сона».
Пром, как и почти все адепты Библиариума, слышал байки о ней. Безмолвное Сестринство никогда не подтверждало и не опровергало самого факта существования данной тюрьмы, храня ее секрет, как любовники скрывают постыдную тайну. И все же сейчас «Аретуза» приближалась к острогу для псайкеров, о местоположении которого знали только наиболее высокопоставленные Сестры и сам Император. Никто не записывал жуткие истории этого узилища: о его заключенных с радостью забывали.
Тюрьма на самых дальних задворках безымянной захолустной системы вращалась вокруг умирающей звезды с периодичностью в двести сорок три года. Агенты Малкадора нашли ее с огромным трудом, хотя у них имелись координаты, переданные трэллом с меткой ордена Белых Когтей — живым самоочищающимся носителем информации.
«Аретуза» бесшумно висела в пустоте рядом с «Дорамааром». Обоим зведолетам не разрешили стыковку с комплексом, что злило Диона, пока он не увидел Камити-Сону из кабины своей «Грозовой птицы».
Свет местного солнца почти не достигал окраин системы, и сначала Прому показалось, что тюрьма построена на обломке исполинского астероида. Но, когда десантный корабль приблизился к цели, библиарий понял: этот объект создан отнюдь не силами природы вроде гравитации, течения времени или давления.
Громаду величиной с город породил катаклизм, произошедший в одну из ранних эпох Галактики. Выброшенная в пространство взрывом, она дрейфовала среди звезд, пока могучий Империум не обуздал Камити-Сону, стабилизировав ее орбиту.
Проанализировав изгиб внешней поверхности объекта, Дион предположил, что тот отломился от невообразимо гигантской сферы — пустотной станции величиной с небольшую луну. Неровный корпус, покрытый наростами черного льда, состоял из почти неразличимых угловатых блоков стали и камня. Сквозь многометровую вечную мерзлоту на верхней стороне колосса пробивались осыпавшиеся шпили башен-склепов и других погребальных построек слегка нечеловеческих очертаний.
«Труп какого-то порождения чуждого разума».
Из обломанных боков Камити-Соны выступали заиндевелые металлические балки. Другие фрагменты стального каркаса, словно ветки, торчали из основания выпотрошенного великана.
Тюрьма была не только мрачной, но и мертвой.
Дион не чувствовал ничего внутри ее. Ни мыслей, ни признаков жизни, ни даже намеков на то, что в Камити-Соне есть что-то, кроме холода и пустоты. Такое явление, пусть и вполне ожидаемое для острога Сестер Безмолвия, все равно обескураживало и раздражало псайкера.
Для подавления высших пси-функций заключенных здесь применялись мощные обереги, нуль-излучатели и блокирующие поля. Вероятно, в комплексе содержали арестантов, казнить которых было бы слишком опасно или невозможно.
Прому очень не хотелось входить в Камити-Сону, но того требовали приказы с самого верха, подписанные Малкадором.
— Кто же эти узники? Что им известно? — прошептал Дион, глядя в боковое стекло покрытого изморозью фонаря.
Модифицированный челнок «Аквила» Нагасены держался в верхней части передней полусферы «Грозовой птицы». На матово-черных загнутых крыльях транспортника извивался змееподобный дракон.
Йасу и Пром не разговаривали после встречи в пассажирском салоне, если не считать согласования промежуточных пунктов маршрута и координат точки встречи «Аретузы» с «Дорамааром». Агентов по-прежнему разделяла тень принесенного в жертву «Хёлькенберга»: каждый винил другого в том, что произошло над злобным красным глазом Юпитера.
«Грозовая птица» устремилась вверх, следуя выгруженному со станции вектору подхода. Условия содержания в Камити-Сона диктовали жесткий порядок высадки на нее, особенно строгими правила были для псайкеров.
Десантный корабль вошел в глушащее пси-поле, и Дион судорожно вздохнул, почувствовав его воздействие — библиария словно бы окутал липкий, непроницаемый туман. Обычное восприятие Прома не ослабло, но в момент подавления псионического дара воину показалось, что его разом опустили под воду на глубину в несколько километров. Звуки утратили тональность, тактильные ощущения потеряли отчетливость, мир вокруг стал пресным и размытым, лишенным цветов и яркости.
Дион изо всех сил вцепился в бока ковшеобразного сиденья, будто испугавшись, что реальность угаснет окончательно, если он не удержит ее. Библиарий, как и другие Легионес Астартес, почти не страшился смерти, однако от утраты шестого чувства у него пересохло во рту и скрутило живот.
Под «Грозовой птицей» пронеслась обледенелая вершина Камити-Соны, испещренная метеоритными кратерами. Из нее вылетали струи пара, как при извержениях миниатюрных криовулканов. Дальше замелькали штыревые антенны, параболические отражатели и блоки нуль-лопастей, словно бы дымившиеся рассеиваемой энергией имматериума, но Пром не обращал на них внимания. Он в оцепенении смотрел на звездолет, пришвартованный к неосвещенной стороне комплекса.
Корабль — безмолвный охотник пустоты — обладал почти невидимым силуэтом. На его абсолютно черном корпусе, не отражающем свет, отсутствовали опознавательные знаки. Даже без пси-восприятия Дион почувствовал, что космолет источает страдание.
Пром не знал названия судна, только его пункт назначения.
Перед ним был один из Черных кораблей, сборщик колдунов для Терры.
Следуя загруженному в нее летному плану, «Грозовая птица» переключила двигатели на обратную тягу и быстро сбросила скорость. Отвернувшись от мерзостного силуэта, Дион увидел, что под его зависшим транспортником бесшумно раздвинулись взрывозащитные двери толщиной в несколько метров. Из проема, достаточно широкого для одновременного снижения двух машин, сверкнули лучи прожекторов. Развернувшись вокруг центральной оси, «Аквила» и «Грозовая птица» начали вертикальный спуск в недра тюрьмы. Черный корабль пропал из виду; безнадежная картина угрюмых ледяных наростов на чужеродном камне сменилась стальным колодцем с закопченными от двигательных выхлопов стенками, полосами сигнальной разметки и натриевыми проблесковыми лампами.
Библиарий охнул — его разум словно бы зажали в холодных тисках. Если наружные пси-обереги Камити-Соны были просто мощными, то внутренние подавляли ментальный дар с безграничной жестокостью.
Дион почти не ощутил соприкосновения посадочных стоек с отшлифованной скалой и резкого возвращения силы тяжести. Вес брони вдавил Прома в кресло, конечности налились свинцом.
Даже воздух здесь казался тягостным, как будто неизменная, косная обстановка темницы вытянула из него всю жизненную энергию.
Поднялся Дион только волевым усилием. Любое движение давалось библиарию с трудом, словно пучки искусственных мышц в доспехе сопротивлялись ему на каждом шагу. Пром кое-как пробрался в пассажирский отсек, где ждали его подчиненные, получившие разрешение войти в Камити-Сону.
Дюжина боевых автоматонов-вораксов под началом инфокузнеца Виндикатрицы стояли, сцепленные с палубой магнитными подошвами. В противоположном конце помещения, как можно дальше от хищно сгорбившихся роботов, сидел магос Виденс. Техножрец прижимал к груди пару инфопланшетов.
Креденс Араке, полубезумный магистр «Урсараксов», уже инспектировал своих кибернетических воинов-трэллов, резко выкрикивая команды на лингве-технис. Его броню типа «Лорика-Таллакс», красную с темно-золотыми вставками, венчал не стандартный куполовидный шлем, а кристалфлексовый колпак, под которым виднелся освежёванный череп.
Дион прошагал мимо них, не говоря ни слова. От жажды у него слиплись губы и пересохло во рту. Опустилась десантная аппарель, у выхода заклубился парок — в относительно теплый отсек проник воздух шлюза, пронизанный холодом пустоты. Подавив отвращение, библиарий сошел по рампе так, будто его ждала встреча с самим Мстящим Сыном, Робаутом Жиллиманом.
Спустившись по колодцу, «Грозовая птица» и «Аквила» попали в прямоугольный ангар с тусклыми металлическими стенами. Под вырезанными на них двуглавыми орлами угадывались какие-то древние угловатые символы, из-за чего гербы Империума напоминали спешно нацарапанный палимпсест. На охлаждающихся корпусах машин скапливалась влага, где-то вверху лязгали огромные клапаны — завершалась процедура декомпрессии.
«Аквила» Нагасены еще не открыла люки. Ее глянцевито-черный фюзеляж потрескивал, расширяясь, турбины по-прежнему вибрировали. Пром подметил, что челнок Йасу длиннее и шире стандартной модели для смертных сановников и офицеров.
Отвернувшись от транспортника, Дион увидел, как в ангар из бронированного тамбура входит подразделение боевых автоматонов «Кастелян» с куполообразными шлемами. Киборги шли в идеальном строю, гулко печатая шаг. Установленные на их панцирях фосфорные бластеры источали жар, в перфорированных стволах всесжигателей шипело голубое пламя.
Возглавляла «Кастелянов» женщина в облегающем бронзовом доспехе. На спине у нее покоились в перекрещенных ножнах два меча, на сгибе левой руки она держала шлем в форме головы охотничьего ястреба с плюмажем цвета слоновой кости.
Заметив боевых роботов, вораксы рассредоточились позади Прома. Напружинив конечности, они качнулись взад-вперед всеми своими гибкими, подвижными телами. Вокруг Виндикатрицы в темно-синей рясе быстро развернулась механическая разгрузка с пультами ручного управления и светящимися инфоплатлетами; отправив несколько команд, инфокузнец на время усмирила враждебность подчиненных.
Аракс и его «Урсараксы» в синей броне выстроились за спиной Диона, будто спринтеры, ждущие выстрела из стартового пистолета. Автоматоны готовились начать атаку в любую секунду.
«Кастеляны» с лязгом остановились всего в пяти шагах от библиария. Тот внимательно рассмотрел их хозяйку — женщину неопределенного возраста, с упругой кожей и изящной линией подбородка. Ничего необычного, но ее глаза… Пустые и непроницаемые глаза выдавали ее. Даже здесь, в тюремном комплексе, специально созданном для нуллификации псайкеров, она выделялась как брешь в материи бытия.
Бездушная пария.
От одного ее вида у Прома по коже побежали мурашки. Он ощутил безрассудную ненависть, за которой последовала агрессивная реакция организма. Доспех тут же запустил боевые системы, но Дион отключил их, осознав, что испытывает чисто животную неприязнь к существу с пустотой вместо души.
Судя по плюмажу на шлеме, женщина была старшим офицером своего ордена, однако Пром сделал вывод, что она не приносила Клятву Спокойствия.
Что ж, пария хотя бы будет общаться голосом, а не знаками.
— Сестра Цезария, — представилась она. — Я — комендант Камити-Соны, и я не рада принимать здесь кого-то вроде вас.
— Меня зовут Дион Пром, — начал воин. — Я тут по пору…
— Мне известно, кто ты такой, — перебила Цезария. — Неужели тебе кажется, что я допустила бы вас в этот комплекс, не проверив ваши личности?
— Тогда, полагаю, ты знаешь, зачем мы прибыли?
— Она знает, йа. — Краткая фраза, произнесенная грубым голосом, донеслась со стороны челнока Нагасены. — Ей не очень это нравится, но она знает. Йа, знает.
Библиарий узнал этот акцент; в речи говорившего звучали ярко выраженные тональности, характерные для народа с богатыми традициями сказителей.
Теперь Дион понял, зачем Йасу модифицировал «Аквилу» со змием на крыльях.
Нагасена вышел из челнока вслед за стаей из пяти самодовольных легионеров, облаченных в меха и броню цвета утренних сумерек в середине фенрисийской зимы.
— Так твои «ледяные люди» — Космические Волки? — спросил Пром.
Йасу ухмыльнулся и кивнул.
— Позволь представить тебе воинов Бёдвара Бъярки.

Для большинства странников путешествие по Великому Океану превращалось в суровое испытание, настоящее мытарство, но Хатхору Маату оно давало возможность напрямую подсоединиться к источнику пси-способностей.
Сейчас даже братства, звезда которых клонилась к закату, обретали новую мощь.
Изменчивые течения эмпиреев превратили Пирридов в божеств адского огня, и переборки «Кемета», несущегося к неопределенной цели, потрескивали языками пламени. Адептам Рапторы досталась частица этой воинственной энергии, тогда как с провидческого взора корвидов не желали спадать шоры неведения. Атенейцы пребывали в равновесии, но павониды… Их дар усиливался или ослабевал с каждым ударом корабельного колокола.
И в данный момент течения были против Маата.
— Ты уверен, что у тебя получится? — уточнил Люций.
— Да, — ответил Хатхор.
— Я ничего не чувствую.
— Потому что мы еще не начали.
— Ну так начинай.
— Начну, если ты прекратишь мешать мне! — огрызнулся павонид.
Легионеры сидели лицом друг к другу в центре покоев Хатхора Маата — выложенной зеркалами каюте, где в каждом уголке рыскали отражения. На коленях облаченного в доспехи Люция лежал его меч. Павонид вместо брони надел бледно-голубую рясу своего братства.
Воины находились в круге Урании из растолченного в порошок цветка umbilicus veneris. Стороны света на нем помечались кристалликами розового кварца.
— Учти, после того как мы приступим, пути назад уже не будет, — предупредил Хатхор.
— Я никогда не возвращаюсь назад, — ответил Люций, и сеть жутких шрамов на его бритой голове зашевелилась, будто под кожу мечника заползли черви. — Всегда иду только вперед.
Адепт Павонидов кивнул, признавая очевидное.
Аура Люция постоянно изменялась и бурлила, словно неугомонный адский вихрь противоречивых эмоций и острых неутолимых желаний. В нем боролись жизнь и смерть: мечника ждало или бесконечное бытие, или вечное проклятие. Лишь стальное самообладание воина не позволяло внутреннему урагану окончательно поглотить его. Подобной решимостью обладали только настоящие безумцы.
— Почему ты вообще жив? — поразился Хатхор Маат.
— А ты сам не знаешь? — спросил Люций. — Мне казалось, твоему ордену известны все секреты плоти.
— Павонидам ведомо очень многое, но мы не боги.
— Забавно, а мне казалось, что ты как раз считаешь себя небожителем, — заметил мечник, указав на зеркальные стены движением почти рептильных глаз. — Поверь, я повидал столько безудержных нарциссистов, включая самых ярких, что определяю их с первого взгляда.
— И это говорит человек, жаждущий вернуть себе приятный облик.
— В нашей серой Галактике слишком мало дивной красоты, — с жеманной улыбкой произнес мечник. — Миру так не хватает моей прелести, что ты совершаешь преступление, задерживая начало сеанса.
— Ты сам порезал свое лицо, — напомнил Хатхор Маат. — Объясни, зачем ты так старательно искалечил себя, и говори честно; если солжешь, мне будет гораздо сложнее все исправить.
— Я хотел превратиться в урода, — безо всякого сомнения или стыда ответил Люций.
— Почему?
— Потому что один мертвец испортил мою совершенную красоту ударом кулака. Тогда я решил: если не могу быть идеально прекрасным, стану идеально безобразным.
— Значит, мы родственные души, — произнес павонид.
Мечник кивнул.
— Тебе пора начинать, брат.
Хатхор Маат размеренно выдохнул и направил разум в седьмое Исчисление.
— Представь себя прежнего, каким ты хочешь стать снова, — велел он. — Очисти сознание от всех прочих мыслей и стремлений.
— Зачем?
— «Как внутри, так и снаружи».
— Готово.
Усилив свое восприятие функций плоти, павонид ментально проник в тело мечника. В первую секунду он испытал отвращение.
Маслянистая кожа, плотные скелетные мышцы, мясо и хрящи, заизвесткованные кости и отливающие синевой органы, чуждые даже для гротескно увеличенного постчеловека…
Все они гнили, разлагались с каждым вдохом.
Внутри Люция шла неудержимая энтропийная деградация, обратный отсчет до полного разрушения.
Медленно спустившись в шестое Исчисление, Псайкер увидел истинную гениальность Императорского замысла, и его омерзение ослабло.
В мирное время любой космодесантник мог протянуть тысячу лет или больше, но не целую вечность.
Бессмертие легионеров оказалось мифом.
Рано или поздно их биологические механизмы откажут, и начнется кошмарное сползание к дряхлости. Стандартные медикаменты и операции, продлевающие жизнь, не подействуют на постчеловеческий организм.
Да, догмы воинских культов утверждали, что боец не умирает, пока помнят его свершения, но Хатхор Маат хотел большего. Смерть как таковая не ужасала его, но старческая немощь, слабость угасающего тела неизменно пугали павонида. В прошлом чары его братства помогли легионеру сохранить красоту, избежать усреднения черт — безликости, характерной для Астартес.
Благодаря заклинаниям он остался уникальным, но однажды это изменится.
Раньше Хатхор надеялся, что Ариман спасет его, спасет каждого.
Но Азек потерпел неудачу. Несмотря на все их старания, Собек погиб, рассыпался мелким прахом. Маат знал, что Ариман считает его виновником провала: великий главный библиарий не видел собственных недостатков и уверенно возлагал ответственность на павонида. Со дня смерти практика Хатхор начал чувствовать спиной косые взгляды Азека, подозрительные и завистливые…
Сообразив, что выпустил из-под контроля свое тонкое восприятие, Маат раздраженно выдохнул. Он выбросил из головы мысли об Аримане и заставил себя сосредоточиться на текущей задаче.
Люций глубоко покромсал себя. Плоть обладала долгой памятью, и боль от калечащих разрезов до сих пор не угасла. Она отразилась в чертах самого Хатхора, и воин поморщился, ощутив жгучие отголоски страдания.
Что ж, ничего страшного. Маат приступил к делу, воссоздавая наяву банальный до нелепости образ из сознания мечника: точеный подбородок и скулы, большие глаза, высокий лоб и орлиный нос. Лицо самого распрекрасного героя в мире.
Люций закричал, чувствуя, как кости его черепа трещат под натиском преобразующих чар павонида. Давно отмершие клетки вернулись к жизни, по усохшим венам и артериям вновь заструилась кровь с огромным содержанием кислорода. Скверно зажившие рубцы исчезли, поврежденные мышцы разгладились, а мягкие ткани приобрели новые очертания. Мечник становился красивее, чем когда-либо.
Как только восстановилась костная структура, податливая плоть затянула борозды шрамов, и маска из мертвой кожи распалась, обнажив лицо, которое Хатхор Маат в последний раз видел на центральном возвышении Улланорского Триумфа.
Связь между воинами оборвалась, и павонид застонал от боли. После такой траты энергии его телу требовалось восстановить эфирный баланс, и оно содрогалось от спазмов.
— Сделано, — выдохнул Хатхор.
Подняв руки, Люций, словно слепец, ощупал измененные черты кончиками пальцев. Его грудь вздымалась от учащенных вдохов и выдохов, которые быстро сменились булькающим истеричным смехом.
Мечник выпрямился, и из множества блестящих зеркал на него воззрились новые отражения, бесконечно уменьшающиеся mise еn abyme прекрасные и идеальные в каждой мелочи.
Обличья самого Фулгрима.

Люций давно уже ушел, и по палубам «Кемета» разносился вой сирен, сзывающий легионеров, но Хатхор Маат не покидал своих покоев. Среди всех дисциплин братств именно биомантия требовала от практикующих ее псайкеров наибольших жертв.
И павонидский закон Равновесного Обмена звучал недвусмысленно.
«Если хочешь что-то получить, отдай нечто равноценное».
Мечник обрел новое лицо, и Хатхор расплачивался за это, но мучения того стоили: теперь этот исключительно умелый воин был в долгу перед Маатом.
Адепт Павонидов по-прежнему чувствовал, как отпрыск Фениксийца кромсает себя осколком стекла, ощущал, как острое лезвие рассекает кожу и мышцы. Хатхору показалось, что по щекам у него течет кровь, и он коснулся скул. Пальцы остались сухими.
Маат боязливо вздохнул.
Руки легионера тряслись, будто его разбил паралич.
— Негативный эффект нормален, — произнес он, сжав кулаки и поднявшись в первое Исчисление. — Его стоило ожидать.
Хатхор направил в ладони поток восстанавливающей энергии, которая исцелила лопнувшие клетки. Дрожь утихла, рубцы от мнимых порезов на тыльной стороне рук и средних пальцах растворились в обновленной коже.
Маат медленно выдохнул, и тут же у него в голове раздался голос Аримана. Даже опустошенный от напряжения, павонид уловил, что главный библиарий взволнован.
+Хатхор Маат, ты нужен мне на десантной палубе. Братства уже собираются.+
+Ты нашел пункт назначения?+
+Лучше. Я привел нас в нужное место.+
+Сейчас же явлюсь,+ отправил было Хатхор, но Азек уже прервал ментальный контакт.
Павонид встал, оправил рясу… И покачнулся от тошнотворного головокружения. В восприятие Маата хлынула волна бесчисленных образов, полупрозрачных картин, накладывающихся друг на друга. Воин упал на колени, оперся ладонями о пол, и атака на его пять чувств мгновенно прекратилась.
Объятый паникой, Хатхор судорожно вздохнул и заморгал, стараясь избавиться от ошеломительного воспоминания — собственной каюты, увиденной одновременно со множества немыслимых углов. Ощутив волнообразное давление в ладонях, он сел на корточки, вновь стиснул кулаки и положил их на колени.
Медленно повернув руки в запястьях, Маат разжал кулаки.
— Только не это… — прошептал он.
С ладоней и кончика каждого пальца на него смотрели немигающие близорукие глаза.

Глава 9: Послушник. Звёздное искусство
Алый планетарий

Плач был не самым худшим аспектом Камити-Соны. Узник то приходил в себя, то вновь утопал в состоянии фуги, вызванном химическим и психическим воздействием, но уже не обращал внимания на приглушенные звуки скорби. В стерильном полумраке непрерывно раздавалось хныканье, стоны, порой болезненные, порой рожденные тем, что здесь сходило за наслаждение, жалобные крики, просьбы о помощи и ритмичные удары кулаками или головами по неподатливым железным стенам камер.
Любой заключенный, достаточно долго пробывший в Камити-Соне, уже не думал о муках других людей. Узник не знал, как давно он сам находится за решеткой. Ход времени здесь не ощущался, но, пожалуй, минули годы с того дня, как желтоглазые воины в жутких масках швырнули его в острог Сестер Безмолвия.
Насилие тоже не было самой худшей гранью происходящего. Да, многие арестанты проявляли жестокость, несмотря на успокоительные средства и риск оказаться в ошейнике ментальной перегрузки. Ежедневно случались избиения, часто со смертельным исходом, но узник скрывался от неприятностей, принимавших обличье занесенного кулака или грубой заточки. До сих пор ему удавалось выжить, однако уберечься получалось не всякий раз. Подтверждением тому служила зажившая рана на месте левого глаза.
Дело было и не в тюремщиках. Обшитые металлом коридоры и камеры-склепы Камити-Соны патрулировали Сервиторы — полулюди, полумашины — и Сестры в отделанных бронзой доспехах. Силу они применяли только при необходимости, быстро, сокрушительно и совершенно безжалостно, но всегда с понятной целью.
И не в кошмарах.
В часы сна на комплекс опускалось абсолютное безмолвие. Когда умолкал скорбный плач, когда прекращалось насилие и уходили тюремщики, воцарившейся бесшумной пустотой овладевали кошмары.
Узнику являлись образы череполиких дознавателей с заплетенными бородами и желтоватыми глазами, беспощадно вторгавшихся к нему в разум. Он вспоминал, как вопил и ходил под себя от страданий, как ему в голову непрерывно вгоняли одни и те же вопросы, подобные раскаленным гвоздям, — вопросы, на которые у него не имелось ответов.
Против узника выдвигали одно и то же обвинение. «Малефикарум».
Снова и снова, как бесконечные удары молотом.
«Малефикарум. Малефикарум. Малефикарум. Малефикарум».
Эти существа, их вопросы, оскорбления и пытки сломили узника. Его лишили чувства собственного достоинства, превратили в нечто меньшее, чем человек.
Но в какой-то момент мучения прекратились. Допросчики удовлетворились тем, что узник открыл все, известное ему; что из него вырвали все до последнего секреты.
И, когда дознание закончилось, пленник возблагодарил палачей.
Полюбил их за то, что они перестали терзать его.
Но даже кошмары о боли и созданиях в накидках из волчьих шкур были не худшей частью жизни в Камити-Соне.
Хуже всего оказалась беспримесная ненависть, переполнявшая узника.
Ненависть к тому, но чьей вине он попал сюда.
К Азеку Ариману.

Бёдвар Бъярки, более поджарый, чем его братья по Влка Фенрика, был на полголовы ниже шагавшего рядом с ним легионера в броне без знаков различия. Крючковатым носом и ясными глазами он напоминал орла.
— Ты из воинов ярла Жиллимана, йа? — спросил Бёдвар.
— Уже нет, — ответил другой космодесантник.
Следуя за Цезарией Лавентура и ее громоздкими боевыми роботами, воины прошли через адамантиевые ворота. За ними начинался длинный коридор с ребрами жесткости и темными стенами, которые влажно блестели, словно только что воздвиглись со дна океана.
Бъярки кивком показал на смертного бойца в лакированных доспехах и с отлично сбалансированным мечом. Сопровождаемый воинами-трэллами из железа и плоти, он шел возле сестры Цезарии, коротко и расплывчато отвечая на ее вопросы.
— Йасу Нагасена говорит, что тебя зовут Дион Пром.
— Верно.
— Ты похож на каменных людей, которых вышнеземцы ваяют на Фенрисе, — продолжил Бёдвар. — Они миленько смотрятся один сезон, потом рушатся, когда корни земли ослабевают.
— А ты похож на статую Бардила, что высечена над Вратами Цивитас на Макрагге.
— Кто такой Бардил? Один из ярлов Пятисот Миров?
— Нет, варвар, которого лорд Жиллиман одолел в молодости.
Фенрисиец усмехнулся, показав клыки.
— Если он убил Бардила, почему же заказал ему памятник?
— Он не убил, а пощадил Бардила, — объяснил Дион. — Взамен тот поклялся лорду Жиллиману в верности на Пеоническом Собрании. Как видно, даже дикари способны распознавать величие в других.
Космический Волк с деланой ухмылкой обернулся к товарищам.
— Похоже, он только что оскорбил меня.
— Ну так прикончи его, — ответил Свафнир Раквульф на гортанном вургене.
Бъярки кивнул, как будто принимая совет воина к сведению.
— Что он сказал? — поинтересовался Пром.
— Спросил, владеешь ли ты звездным искусством, как я.
Бёдвар понаблюдал за тем, как Дион осматривает его броню — подмечает рунические узоры вокруг сердечной клетки, нагрудный амулет из клыков, талисманы на волчью тематику, свисающие с железных петель на предплечьях.
— Да, я Псайкер, — подтвердил Пром. — Как и ты. Если не ошибаюсь, у вас это называется «рунный жрец»?
— Мне думается, мы оба весьма могущественны, — кивнул Бъярки. — Но здесь? — Он сплюнул на темный металлический пол. — Здесь это ничего не значит. Братьям по вюрду тут приходится несладко.
— «Вюрду»?
Развернувшись на пятках, Бёдвар пошел спиной вперед и лицом к товарищам.
— Фенрис хьольда! — воскликнул он, недоверчиво покачав головой. — Дион Пром не знает о вюрде!
— Он вышнеземец и странствует с железными людьми, а не клановыми братьями, — отозвался Харр Балегюр, враждебно прищурив единственный глаз. — Откуда же ему знать?
Легионеры вошли в высокий зал, стены которого, покрытые резными символами, сходились где-то далеко вверху. Бъярки повернулся обратно к Диону.
— Ты служишь Сигиллиту, верно? Как Йасу Нагасена?
— Я служу Императору, — ответил Пром. Мысленно представив себе Варэстуса Сарило и многих других, он добавил: — Но не как Нагасена.
— Ты убиваешь врагов Всеотца?
— Да.
— Значит, ты служишь Ему, как мы.
— Зачем ты здесь, Бёдвар Бъярки? — спросил Дион.
Из шестиугольных проемов в стенах по обеим сторонам от легионеров вышли и присоединились к группе несколько отделений Сестер Безмолвия. Вораксы и «Урсараксы» настороженно развернулись к ним, но Пром покачал головой.
— А как ты думаешь?
— Следить за мной и казнить, если я окажусь предателем?
— Возможно. А может, и нет, — сказал Бёдвар, постучав пальцем по обгорелому лоскуту клятвенной ленты, прикрепленному к броне восковым кружком с печатью Малкадора. — Нас не радуют такие поручения, но мы исполняем любые приказы Волчьего Короля.
— Я польщен, — отозвался Дион, — однако мне казалось, что ваш господин отправляет наблюдающие стаи только в чертоги своих братьев-примархов.
Фенрисиец нетерпеливо пожал плечами.
— Нет, мы не настоящая дозорная стая. Подобной чести нам не выпало. Но мы все равно наблюдаем, так? Ты, как и я, понимаешь, что наши злейшие враги среди предателей — звездные искусники.
Бъярки посмотрел бывшему Ультрамарину в глаза.
— Мы выучили это на Просперо.
Дион остановился и встретил взгляд Бёдвара. Замыкавшие отряд вораксы зашипели на двоичном коде, недовольные задержкой.
— Ты был там? — спросил Пром. — Сражался против Тысячи Сынов?
Космический Волк кивнул.
— В том бою мы потеряли многих братьев, но перебили отпрысков Демонического Владыки.
— Демонического Владыки?
— Йа, Магнуса. Короля-в-алом, — сказал Бъярки, для наглядности прикрыв глаз ладонью. — Вот он, Свафнир Раквульф, уложил своим чертовски огромным нуль-копьем столько багряных колдунов, что и не сосчитать. А он, Ольгир Виддоусин, единственный из целой стаи выжил в последней битве перед гигантской стеклянной пирамидой.
Затем Бёдвар показал на легионера с бочкообразной грудью, раздвоенной бородой и пощелкивающим красным имплантатом в глазнице.
— Когда вожак чернокнижников наслал на Харра Балегюра гибельный малефикарум, он спасся тем, что вырвал себе глаз.
— Ага, и скальды вечно напоминают мне об этом! — прогромыхал Харр, и Сестры обеспокоенно оглянулись на него. Воин постучал по протезу костяшкой пальца. — Как будто я могу забыть.
— А это, — продолжил Бъярки, указав кивком на легионера, обе ноги и одна рука которого поблескивали некрашеным металлом аугментаций, — Гирлотнир Хельблинд, щитоносец Тра. Он оборонил раненого Виддоусина, когда исчадия Подвселенной хотели перерезать нить воина.
— В нем больше бионики, чем плоти.
Бёдвар наклонился к Диону, будто решив сострить.
— Вот почему мы прозвали его Приглашающим Копья. По-моему, он чрезмерно радуется боли.
— Как и все мы, разве нет? — спросил Пром.

— Лемюэль?
Он поднял голову и заморгал, вглядываясь в полумрак.
Два силуэта. Смутные очертания женщин в дверях его камеры. Узник невольно стиснул в руках керамическую урну, которую бережно хранил на протяжении всех этих лет. Все арестанты знали, что ее лучше не трогать, и даже Сестры Безмолвия, по неведомым Лемюэлю причинам, не стали отбирать у него сосуд.
Женщина, обратившаяся к узнику, переступила порог. Когда-то ее кожу украшал чудесный загар, но, как и все обитатели Камити-Соны, от нехватки света она стала бледнее мертвеца. Длинные темные волосы сменились седым «ежиком», и только разные глаза — изумрудно-зеленый и карий с золотыми искорками — по-прежнему сияли жизненной силой.
Ее темнокожая спутница всегда была тонкокостной, но тоже осунулась и словно бы потускнела за годы в тюрьме.
— Камилла? — произнес Лемюэль Гамон. — Чайя?
— Да, — ответила Шивани. — Ты готов?
— К чему?
— Мы решили пройтись вместе, помнишь?
— Правда? — прохрипел он пересохшим горлом. — Точно, пройтись. Вместе.
Воспоминания Лемюэля о Камилле и Чайе были неполными и ненадежными, как и всё, что сохранилось в его разуме. Гамону казалось, что прежде — очень давно и весьма далеко отсюда — их связывала дружба. Вероятно, он не ошибался, поскольку женщины припоминали то же самое.
Думая о жизни до Камити-Соны, узник словно бы чрезмерно быстро листал книгу с пропусками в тексте. Самые заветные моменты его прошлого исчезли, вырванные из памяти или разбитые на бессмысленные фрагменты.
Но, несмотря на всё, что сотворили с тремя людьми череполикие дознаватели, сокрушившие им рассудок, они не забыли о своей дружбе.
— Точно, — повторил Гамон. — Неплохо бы нам пройтись.
Улыбнувшись, он кое-как поднялся с лежащего у стены матраса. Вся дозволенная меблировка камеры состояла из этого тюфяка и обрезиненного горшка, до середины заполненного мочой.
Лемюэль помедлил секунду, удерживая равновесие. Он помнил себя толстяком, но за несколько лет на тюремных пайках исхудал до дистрофии.
— Где погуляем сегодня? — уточнил он.
— Может, побродим по Елисейским полям? — предложила Шивани. — Оттуда к Асфоделевым лугам и там закончим?
— Ты всегда воображаешь лучшие места, — похвалил Гамон.
Женщины расступились, пропуская его. Камилла улыбнулась и кивнула урне в руках Лемюэля:
— Привет, Каллиста!

Спустившись с верхних уровней, где тянулись ряды камер, они вышли на первый этаж Камити-Соны — громадный куполовидный зал шириной в несколько сотен метров и высотой почти в километр. К сводчатому потолку уходили гладкие стены из черного камня, равномерно усеянные нишами, которые напоминали ячейки-усыпальницы в каких-нибудь исполинских катакомбах. Темная кладка испускала свет, непрерывное и неизменное сияние, не просто безжизненное, но высасывающее жизнь из всех, кого оно касалось.
Здесь находилось больше тысячи арестантов. Как и Гамон, Шивани и Парвати, они носили грязные робы-комбинезоны, а шею каждому из них натирал черный металлический ошейник, более тяжелый, чем казалось со стороны. Эти устройства не давали заключенным сбросить умственное оцепенение.
Одни узники собирались небольшими группами, другие апатично блуждали по залу, безразличные ко всему, кроме своих страданий. Большинство арестантов оставались в камерах: сломленные и изможденные, они уже не поднимались с изгаженных матрасов.
Камилла опустилась на одно колено, чтобы поговорить с грустной женщиной, матерью мальчика лет шести. Рожать детей в Камити-Соне строго запрещалось, поэтому ее, очевидно, привезли сюда вместе с ребенком.
— Кажется, я видел его еще грудничком, — заметил Лемюэль.
— Неужели мы так давно здесь? — спросила Чайя.
— А как его зовут? — поинтересовался Гамон. — Я забыл.
— Не знаю, — ответила Парвати, и на глазах у нее выступили слезы.
В памяти Лемюэля сохранился нечеткий образ Чайи из прежних, лучших времен. Он помнил женщину сильной и хладнокровной — сейчас Парвати была такой же потерянной, как и Гамон.
— Ферет, — сказала Камилла. Выпрямившись, она взяла Чайю за руку. — Ну, вспоминай! Маму зовут Медея, а сына — Ферет.
Точно, Ферет. Болезненное дитя, с хрупкими косточками, часто и подолгу капризничает, заливаясь слезами. Непросто полюбить такого ребенка, но разве мог он вырасти иным в столь отвратительном месте?
— Да, — произнесла Парвати, и Лемюэль понял, что она старается удержать имя в памяти. — Да, Ферет.
— Так, пойдем дальше, — велела Шивани, уводя Чайю от мальчика и угрюмой матери. — Мы шагаем по золотистым полям Элизиума — по землям, где нет ни голода, ни нужды, только блаженство.
Гамон улыбнулся, пытаясь представить себе благословенный край. Только Камилла могла создавать столь яркие образы одними словами. Возможно, на таком поприще она и трудилась до Камити-Соны? Кем была Шивани — рассказчиком, драматургом или поэтом?
— Золотые лучи солнца касаются нашей кожи, — продолжала Камилла, пока узники брели по залу. — Воздух здесь теплый и небо синее, как океанская гладь. Ветер шевелит ниву, все пронизывает аромат срезанных колосьев и собранного зерна.
Над головами арестантов пролетали сервочерепа в омедненных корпусах, жужжа смертоносными разрядами на шоковых захватах. Лемюэль игнорировал их, погружаясь в чудесный вымышленный мир.
— Куда мы направляемся? — уточнил он.
— Перед нами особняк, — ответила Шивани, и в ее голосе появились нотки неизбывной тоски. — В его дворике растут фиговые деревья с ветками, согнувшимися под тяжестью плодов, и дети играют в их тени. На столе расставлены тарелки со свежей едой с полей и глиняные кувшины со сладким вином, которое вот-вот разольют по кубкам. Все наши друзья ждут нас.
Говоря, Камилла не выпускала руку Чайи.
Они любили друг друга еще до того, как попали в Камити-Сону, и ничто, пережитое здесь, не смогло разрушить их связь. Сам Гамон цеплялся за обрывок воспоминания о женщине с печальными глазами, которая махала ему на прощание с террасы на крыше дома, но не мог определить, кто она такая.
«Малика?»
Так ее звали? Кем она была для Лемюэля?
Вспомнить не получалось, и эта утрата тоже мучила его.
Но у Гамона еще оставалась Каллиста.
Конечно, он знал, что девушка мертва.
Ее прах лежал в урне, которую хранил Лемюэль.
Он не помнил деталей гибели Каллисты, только лицо и имя убийцы.
«Азек Ариман».
Имя, лишенное смысла, не связанное ни с чем; объект свирепой ненависти, живущей внутри Гамона.
Ненависти, которая поддерживала Лемюэля в промежутках между отрадными выдумками Шивани, когда ему не удавалось справиться с кошмарами о боли и воинах в накидках из волчьих шкур.
— Прочь!
Визгливый голос вырвал Гамона из грез о синем небе и сияющем солнце, о сладком вине и свежей еде. Он вздрогнул, заметив выскочившего им навстречу мужчину — бритоголового, почти обнаженного.
— Отвали, Принн, — бросила Камилла. — Мы просто гуляем.
— Нет! Вам сюда нельзя! Тут выход для Принна! — завопил арестант, поглядывая то на них, то на летающие сервочерепа. — Не стойте тут! Они увидят! Увидят!
Все тело узника покрывали струпья и расчесанные до крови, загрязненные рубцы. Он метнулся вперед; Лемюэль отшатнулся и упал, едва не выронив вазу с останками Каллисты.
— Убирайтесь! — заорал Принн, брызгая слюной. Нависая над Гамоном, он царапал воздух окровавленными ногтями. — Сюда они придут за мной. Они придут и заберут меня с собой в назначенный час!
— Сказала тебе, отвали, — повторила Шивани.
Отпихнув безумца, Камилла погрозила ему кулаком. Тот принялся еще отчаяннее когтить пустоту, потом опустился на колени и разодрал себе щеки до крови, после чего замотал головой и разрыдался.
— Но я еще не достоин, и они такого не простят, — хныкал Принн. — Знаете, что случается с недостойными?
— Не знаю и знать не хочу! — огрызнулась Шивани, проталкиваясь мимо помешанного.
— Они обещали! — завывал тот. — Я старался без передышки. Изрекал слова, нашептанные мне, а они так и не ответили! Они обещали, что придут за мной сюда!
Чайя подала Лемюэлю руку, но он поднялся сам, прижимая к груди урну с прахом Каллисты. Друзья зашагали дальше, оставив Принна плакать и полосовать себя ногтями, однако блаженные картины Елисейских полей развеялись безвозвратно.
— Двинутый ублюдок, — выругалась Камилла.

Цезария и ее «Кастеляны» провели агентов в недра тюрьмы через несколько помещений геометрически правильной формы — чего-то среднего между производственными храмами техножрецов и заброшенными часовнями-криптами. С первого же взгляда на этот ненадежный симбиоз человеческих технологий и чуждой архитектуры становилось понятно, насколько громадные усилия потребовались для переделки комплекса.
Долгий переход завершился перед колоссальными металлическими вратами, отполированные створки которых покрывали неприятные на вид символы, явно вырезанные не людьми. От двух громадных ручек-колец отходили массивные цепи из темного железа, тянущиеся к неосвещенным нишам с обеих сторон от входа. Внутри каждого углубления с трудом угадывались очертания гигантских бронзовых статуй с матовой поверхностью.
Раздался лязг автозагрузчиков, подающих снарядные ленты в казенники орудий на турелях.
При виде этих автопушек с широкими дулами у Прома слегка пересохло во рту, и он облизнул губы. Дион не сомневался, что установки предназначены для стрельбы по беглым псайкерам, но имелась ли у них программа, запрещающая открывать огонь по псионикам, которые не были заключенными?
Будто прочитав его мысли, Бъярки ухмыльнулся и сказал:
— Сейчас узнаем, видят ли они тут разницу между звездным искусством и малефикарумом.
Индикаторы на устройствах наведения, моргнув, сменили цвет с красного на зеленый. Пром облегченно вздохнул.
Усмехнувшись, Бёдвар хлопнул его по наплечнику.
— Ты на секунду заволновался, — произнес фенрисиец.
— Я не вполне доверяю оружию без души.
— Однако ты окружил себя подобными созданиями.
— Они подходят для моей текущей цели.
— И что же это за цель?
— Моя собственная.
Бъярки обернулся к своим воинам.
— За ним надо внимательно присматривать, — заявил Бёдвар с зубастой улыбкой. — Он хранит секреты, словно годи.
— Скажи ему, чтобы хранил и дальше, — отозвался Свафнир Раквульф. — Незачем нам узнавать его тайны.
Другие Волки согласно забормотали, и Дион ослабил хватку на рукояти гладия, висящего у него на бедре.
Подойдя к воротам, сестра Цезария положила обе руки на створки, как будто собиралась толкать их.
— Двери большие, а ты очень уж маленькая! — крикнул ей Бъярки. — Помощь нужна?
Не обращая на него внимания, Лавентура простояла так еще несколько секунд, пока из ниш по бокам от входа не донесся басовитый рокот. От оглушительного шума, похожего на гудение охотничьих рогов, с верхних ярусов зала посыпалась пыль.
— Фенрис хьольда! — воскликнул Гирлотнир Хельблинд, заслоняясь щитом: из углублений грохочущими шагами выступали изваяния. Волки сплотились вокруг рунного жреца, хотя в бою они ничем бы не повредили таким великанам.
— Богомашины… — изумленно произнес Бёдвар.
Автоматоны с «Аретузы» и железные трэллы-воины отступили, подавленные царственным величием этих высших хищников.
— «Гончие», — добавил Пром.
Пара титанов враждебно зарычала на двоичном наречии. Из их тел струились нефтехимические выхлопы. Исполинские орудия были готовы разить насмерть, а с отделанных бронзой доспехов благословенным дождем падали капли ароматических масел.
Развернувшись к воротам, гиганты уперлись ногами в пол и под напряженное жужжание огромных сервоприводов надавили плечами на створки.
Пару секунд казалось, что неимоверно тяжелые двери не уступят мощи «Гончих».
Затем раздался протяжный скрежет камня о камень, и врата сверху донизу рассекла тонкая полоска света. Титаны продолжали толкать створки по миллиметру, и стены зала непрерывно содрогались.
— Что-то не так, — вдруг сказал Ольгир Виддоусин. Сорвав шлем, он упал на одно колено.
— В чем дело? — спросил Дион, глядя, как Волк закрывает единственный глаз и прикладывает ухо к полу, положив бритую татуированную голову между ладоней.
Бъярки вскинул руку:
— Ольгир Виддоусин вернее любого лозоходца определяет, насколько ослабли корни земли.
— «Корни земли»?
— Йа. Они размягчаются, когда Фенрис хочет утянуть какой-нибудь край в Мировое Горнило под океанами.
Пром лишь отдаленно представлял, о чем речь, но сообразил, что начались неприятности. Нагасена меж тем побежал к легионерам, держа одну ладонь возле уха, а другую — на рукояти меча.
Виддоусин поднялся на ноги.
— Что изречешь? — обратился к нему Бёдвар.
— На тюрьму напали, — произнес Волк. — Снаружи.
— Напали? — переспросил Дион.
В вокс-динамике его шлема затрещали помехи, сквозь которые пробился искусственный голос магоса Умвельта:
— Пром… дру… кор… ль на… де!
— Повтори, Икскюль! — приказал космодесантник. — Повтори сообщение!
Шипение стихло, и во второй раз предупреждение техножреца прозвучало отчетливо:
— Пром, другой корабль на подходе!
— Слышал, да? — уточнил Йасу, заметив изменения в позе Диона.
Легионер кивнул.
— Другой звездолет.
— Это они, — вмешался Бъярки. — Багряные колдуны.

— Еще раз, — скомандовал Игнис, передавая идеально точные данные наведения в усиленную носовую лэнс-батарею «Кемета». Обзорную палубу залил актинический свет, и в борту космического острога распустился огненный цветок. Именно там, где ожидал магистр Погибели.
Гейзер голубого пламени, вырвавшийся из пробоины, быстро потух в глубоком вакууме. Из эпицентра взрыва на сотни километров расползлось облако мелких обломков. Две разветвляющиеся башни, похожие на безлистные деревья зимой, стремительно унеслись в пустоту.
Сидя на капитанском троне звездолета, Игнис не сводил глаз с окулюса обзорной палубы и впитывал невероятно быстро меняющиеся данные: траектории снарядов, координаты точек перехвата, векторы тяги и углы отклонения. Потоки информации переплетались так плотно, что показались бы невразумительными любому человеку, несведущему в калькуларкане ордена Погибели, но магистру они казались безмерно прекрасными.
Для Игниса пустотная война, ведущаяся по канонам его братства, — безупречная синергия точных математических расчетов и статистически выверенных исходов — сводилась к манипулированию поразительно элегантными уравнениями, обладающими нумерологической значимостью. Безошибочно обрабатывая бесконечные цепочки цифр, магистр с ошеломительным проворством передавал экипажу четкие огневые решения, коррекции углов наводки и приказы на изменение курса.
— Блок маневровых левого борта, ускорение на тридцати шести процентах, две точка семь секунд. По завершении скомпенсировать эквивалентным реверсом на правый борт. Исполнять по сигналу «старт». Старт!
Отозвавшись команде Игниса, словно объезженный жеребенок, «Кемет» скользнул через космическую тьму с напором и рвением, характерными для кораблей гораздо меньшего тоннажа.
Каменные плиты пола задрожали в такт бортовым залпам макропушек на нижних палубах. Просто отвлекающий огонь, крупнокалиберный блеф, чтобы два звездолета на дальней орбите под нижней частью Камити-Соны держались в стороне.
+Фронтальная лэнс-установка заряжена и к стрельбе готова,+ передал Толбек с носовой артиллерийской палубы.
Находившиеся там адепты Пирридов усиливали энергетические лучи пламенем Великого Океана и отводили излишнее тепло, что позволяло увеличить темп огня могучего, но склонного к перегреву орудия.
+Выстрел только по моему сигналу,+ отправил магистр. +Огневое решение «Игнис-три-девять-шесть», будь так любезен.+
+Мы уже можем врезать им!+
Нумеролог поморщился, ощутив грубое, неистовое желание Толбека дать залп.
+Только по моему сигналу.+
+Угол наводки на цель меняется!+
+Только по моему сигналу.+
+Игнис, во имя всего…+
+Пли!+
Жгучий пучок лазурного света, вырвавшись из носа фрегата, вспорол верхушку комплекса, как нож мясника, срезающего слой жира с туши. Содранные пластины, будто кожура, отвалились от корпуса, по обнажившимся отсекам чередой пробежали вспышки бесшумных детонаций. Внутрь хлынула мощь Великого Океана, и эфирные разряды озарили космос, словно Mechanicum Borealis — рукотворное сияние над зараженным радиацией миром-кузницей.
Улыбнувшись, Игнис сплел пальцы перед грудью.
+Владыка Ариман?+ передал он на десантную палубу.
+Исполнено?+
+Как я и обещал,+ подтвердил магистр Погибели. +Проход для вас открыт.+

В Камити-Соне тревожно взвыли сирены и засверкали аварийные проблесковые лампы. Как только тюрьма сотряслась от новых попаданий, по залам пронеслась могучая волна свежести; казалось, в ее атмосферу влился некий жизненно важный газ. Узники замерли, изумленно моргая. Вдохнув полной грудью, они посмотрели друг на друга глазами, с которых упала завеса пси-подавления.
Лемюэль почувствовал, что вновь обретает ясность рассудка. Мир вокруг него поразительно изменялся, с каждым вдохом становясь все более осязаемым и реальным. Ошейник холодил кожу и покрывался бледными узорами инея, но при этом испускал пар, как будто (его только что вытащили из калильной печи.
— Что случилось? — спросил Гамон, видя, как зал погружается в анархию.
— Ничего хорошего. — Камилла потянула их с Чайей в относительно надежное укрытие под выступающей из стены каменной лестницей. — Не будем лезть на рожон.
В ту же секунду к ним с жужжанием понеслась стая сервочерепов, оснащенных подвесными лазкарабинами и шоковыми захватами.
— Ложись! — рявкнула Шивани.
Гамон упал ничком рядом с Парвати.
Шквал лазерных лучей прожег воздух. Услышав крики нескольких заключенных, Лемюэль оглянулся через плечо. Арестанты в загоревшихся робах размахивали руками, как помешанные, пока не рухнули от нестерпимой боли. Один мужчина остался на ногах, словно не обращая внимания на то, что его пожирает свирепое пламя. Рассмеявшись, он подчинил огонь своей воле и метнул обратно в виде пылающей струи, которая разнесла сервочерепа на костяные осколки.
Сразу десяток дронов разом атаковал горящего человека, и тот исчез, поглощенный вихрем жикзота и ярких электроразрядов. Его безумный хохот резко оборвался.
К оглушительной какофонии добавились резкие хлопки, в которых Гамон распознал болтерные выстрелы. Откуда-то сверху рванулись ветвящиеся разряды, похожие на горизонтальную молнию, в голове Лемюэля зазвучали отголоски набирающего силу смеха. Почувствовав на языке вкус крови и горькой желчи, Гамон ощутил, что впивается зубами в железо.
Ошейник заледенел так, что его касание причиняло боль. Изморозь опадала с него хлопьями вроде золы, кружащимися по замысловатым спиралям.
— Держимся вместе, — сказала Чайя, вжимаясь в ступени. Зажмурившись, она крепко обняла Камиллу. — Да, вместе, как принято на Просперо.
«Просперо?»
У Лемюэля перехватило дыхание: это слово вонзилось ему в разум, как нож под ребра. Содрогаясь всем телом, он вспомнил фантастический город из белого мрамора, обсаженные деревьями аллеи и запахи далеких земель, доносящиеся со стороны океана.
Гамону хотелось плакать, но он не понимал почему.
— Тизка? — произнес Лемюэль, и в памяти у него возник новый образ. Гамон покидал город и, глядя на него с воздуха, думал, что улетает навсегда — но с какой-то необъяснимой уверенностью знал, что еще вернется.
— Как ты сказал? — Темные глаза Чайи подернулись поволокой воспоминаний. — Повтори.
— Тизка. Мы были там, верно?
— Да, Лемюэль, да! Ты прав, мы были там! — По впалым щекам Парвати покатились слезы. — Это… это же моя родина?.. Я жила в Тизке!
— О, Трон, нет… — пробормотал Гамон, сцепив воедино обрывки фраз, которые он слышал, пока истекал кровью и потом в земляных ямах, воняющих дикими зверями. — Тизки больше нет… Волки сожгли ее, чтобы… добраться до… Магнуса.
Всех троих передернуло при звуках этого имени. Оно стало ключом к двери, из которой хлынули, расталкивая друг друга, болезненные воспоминания. Узники потеряли дар речи, захлебнувшись в потоке мучительных мыслей, образов утраченного и пережитого ими.
Глаз Лемюэля закололо от едких испарений. Пахнуло жареным человеческим мясом, и рот Гамона, к его омерзению, наполнился слюной. Воздух опаляли лазерные выстрелы и полыхающие струи прометия, а над грудами сгорающих заживо арестантов клубился маслянистый дым. Но, несмотря на буйство пламени, каждый вдох обжигал грудь Лемюэля морозом.
Преисполнившись новых сил, заключенные Камити-Соны безудержно применяли свои способности. Воплощенные кошмары рвали воздух когтями, ураганные ветра свивали из столпов дыма бормочущих фантомов с острыми зубами и безжалостными глазами. Тела смертных раздувались от мощи варпа, приобретая чудовищные, неописуемые очертания. Их плоть искажалась, а сознания раскалывались под натиском имматериальных вампиров, которые овладевали призвавшей их добычей и преобразовывали одержимых по своему подобию. Вихри псионической энергии то ли ревели, то ли мрачно хохотали, пока шепчущие тени утаскивали людей в стены и пол.
В круговорот безумия бесстрашно шагнули воительницы в отделанных бронзой доспехах, с красными и белыми плюмажами на шлемах. Рядом с париями бури высвобожденных чар мгновенно унялись, но таких островков было слишком мало.
Произвольно разбившись на отделения, Сестры прижали болтеры к плечам и открыли огонь, казня арестантов с каждым нажатием на спуск.
— Они убивают всех подряд, — прохныкала Чайя.
Сотни узников ползли по лужам крови, надеясь пробраться в безопасное место, или же укрывались за изрешеченными телами мертвецов. Найдя взглядом Медею, Гамон увидел, что мать и сын обнимают друг друга, а к ним подступает отделение Сестер Безмолвия с огнеметами.
— Надо помочь им, — сказала Шивани, вставая.
— Не будь дурой, Камилла! — крикнул Лемюэль. Вцепившись в запястье женщины, он потянул ее обратно. — Погибнуть хочешь?
Шивани попыталась оттолкнуть его, но безуспешно — страх за ее жизнь придал Гамону сил.
— Что, дашь им умереть?
— Лучше уж они, чем ты!
С ужасом и стыдом Лемюэль понял, что говорил совершенно искренне. Полный разочарования взгляд Камиллы пронзил его до самого сердца. Женщина разжала руку, которой до этого схватила Гамона за робу, и отдернула, словно обжегшись. Следом Шивани испустила вопль ужаса, и ее расширившиеся глаза затянула пленка образов, невидимых другим.
— Ты ранена? — закричала Парвати. — В тебя попали?
Камилла покачала головой. Она смотрела на Лемюэля так, будто встретила его в первый раз и преисполнилась отвращения.
— В чем дело? — произнес Гамон.
— Он резал глотки невинных и пил их кровь, — изрекла Шивани. — Он убивал прорицателей, чтобы похитить их видения.
— Что?! Нет! — рявкнул Лемюэль. — Ничего подобного!
— Не ты, — сквозь слезы пробормотала Камилла. — Предыдущий арестант…
— Какой предыдущий арестант?
— Тот, что носил робу до тебя, — объяснила Шивани.
— Откуда ты знаешь?
Но не успел Гамон задать вопрос, как сам узнал ответ. Промерзшее кольцо металла на его шее треснуло, рассыпалось почерневшими ледяными осколками…
И могучий порыв вернувшейся псионической энергии развеял туман, в котором последние пять лет блуждали мысли Лемюэля.
Он совершенно четко понял, откуда Камилла узнала о владельце робы.
Шивани владела психометрией — способностью определять историю объекта через прикосновение к нему.
Также Гамон вспомнил, что Чайя — низкоуровневый телепат, а познакомились они в больнице на Просперо, когда Лемюэль прибежал к Камилле с новостью о личинках пси-хищника у нее в мозгу.
Сам же Гамон умел читать ауры и прозревать истины, а научил его владеть этой силой…
Казалось, даже воздух смялся от рева боевых рогов, рвущего барабанные перепонки. Разум Лемюэля как будто ободрало воздействие исполинских воинственных аур, переплетенных с хищными духами машин. Эти создания толкали створки огромных врат в дальнем конце зала; как только двери откроются, гиганты сметут все внутри яростным шквалом огня.
— Надо убираться с первого этажа, — сказал Гамон, когда створки раздвинулись еще немного. — Вернемся в камеры.
Шивани кивнула, судорожно дыша. Руки она сцепила в замок, опасаясь ненароком коснуться еще чего-нибудь. Кошмарам Камити-Соны не было числа, и женщине не хотелось узнавать даже о самых мелких из них.
— За мной, — велел Лемюэль, ползком огибая нижние ступени каменной лестницы. У ее основания лежали изуродованные тела — сплавленные, сросшиеся воедино, изогнутые и вытянутые, они полностью утратили человеческие пропорции. Гамон пробирался по грудам колышущейся плоти, что вздувалась миножьими ртами и моргающими глазами. Обливаясь слезами, он начал взбираться на уровень камер, держа на сгибе руки урну с прахом Каллисты.
Трое узников поднимались над всеобщим помешательством и какофонией воплей, над грохотом выстрелов, треском молний и хохотом тварей, что захватили людей изнутри. Добравшись до верхней площадки, Лемюэль испытал могучее дурное предчувствие, заставившее его обернуться и посмотреть на царящий внизу хаос.
В эпицентре кровопролития стоял Принн с невменяемым взглядом, окруженный кольцом завывающих варп-безумцев. Каким-то чудом арестант не получил ни одной раны, кроме тех, что нанес себе сам. Истинный король умалишенных, он продолжал раздирать свое тело обломанными ногтями.
— Они здесь! — с диким восторгом заорал Принн. — Молю, заберите меня! Я сделал все, как вы просили! Теперь я один из вас!
И его мольбам наконец ответили.
Из-под каждой полоски кожи, содранной Принном, засочился тошнотворный свет. Внутренности и кровь узника вспыхнули божественным сиянием.
Происходившие с ним изменения ускорились: эпидермис, артерии и мышцы распустились, словно измочаленная нить. Органы лопнули, а кровь, превратившись в аэрозоль, тут же собралась в несколько шаров, которые завращались вокруг тела Принна, как небесные тела в гротескном алом планетарии. Силуэт заключенного исчез в вихре расходящейся на волокна плоти, но его крики не умолкали.
Красная дымка из останков узника повисла над полом, будто завеса.
За ней возникли какие-то громадные создания.
У Лемюэля свело живот — он увидел, как через пелену, сотворенную гибелью Принна, в зал выходит ангел смерти в доспехах, сверкающих багрянцем и окровавленной слоновой костью.
Легионер и с ним еще многие, подобные ему.
Покрытые алой влагой — всем, что осталось от Принна, — они рассредоточились по нижнему этажу. Бесконечно сложная аура каждого космодесантника блистала, словно лучезарный нимб святого.
Ярче всех сиял их командир.
— Азек?..

Глава 10: Высвобожденные. Непостижимо. Немыслимое

Ариман знал это место.
Никогда прежде он не входил в Камити-Сону, не имел понятия ни о названии, ни о самом существовании тюрьмы. И все же легионер узнал ее, как только выступил из porta rubrum, открытых Хатхором Маатом во вспыхнувшем теле провидца-призывателя.
Тюрьма с бесчеловечными условиями, холодная и враждебная эфиру. Острог, неведомый Ариману, но пропитанный болью, чувством вины… и особенной ненавистью.
— Да, — сказал Азек, — именно сюда они посадили бы Каллимака.
Воин ощутил вкус крови, что покрывала его доспехи, и в мгновение ока познал жизнь сгинувшего псайкера.
Людек Принн, смертный с настолько истово пылающей душой, что даже стены ненавистного острога не скрыли ее от тех, кто умел видеть подобное пламя.
Чего он добился бы под покровительством умелого наставника? Какие славные деяния совершил бы? Неизвестно. Ростки величия в Людеке растоптал Империум, который боялся и притеснял тех, кого не понимал. Скорбя о загубленном потенциале Принна, легионер чувствовал, как душу псионика рвут в клочья хищники Великого Океана.
Потом Людека не стало, и Ариман резко осознал, что находится в гуще свирепого сражения — круговорота выстрелов и криков, огня и безумия. Варп-фантомы царапали обереги, которые защищали авточувства брони; помехи, трещавшие на визоре, перетекали в неразборчивые влажные хрипы. Озираясь, Азек всюду видел беснующихся арестантов: они безудержно применяли эфирные силы, будто умалишенные дети, залезшие поиграть в оружейную.
Над полом висели мерцающие тела, пожираемые ослепительно ярким огнем, — Псайкеры, не справившиеся со своим даром. Мимо них проносились горящие черепа, которые метали лазерные лучи и электрические разряды из подвесного оружия. В воздухе мерзостно извивались клубы черного, как смоль, дыма; с вытянутых рук беспощадных убийц срывались целые шквалы молний.
Человек с зеркальным лицом стоял на коленях в груде собственных лоснящихся кишок, и пылевое торнадо разрывало его на куски, орган за органом, конечность за конечностью.
Тогда Ариман кивнул.
— Я видел образ этого зала в руинах пирамиды Фотепа, — произнес он, держа ладонь на «Книге Магнуса».
Из красной дымки вышли Тайные Скарабеи с алебардами наперевес. На клинках плясало белое пламя. Командир терминаторов Онурис Гекс, называемый также Держателем Неба, с сарказмом посмотрел на Азека.
— Что, вот тут мы найдем осколок Алого Короля?
— Сюда нас направил примарх.
— И как же нам отыскать цель? — требовательно спросил Онурис.
Развернувшись, он выпустил из алебарды сверкающий поток огня в группу узников, которые преобразились в обезьяноподобных, но покрытых чешуей созданий. Пламенное копье сожгло чудовищ дотла.
— Точно не знаю, но для начала неплохо бы отыскать Махавасту Каллимака.
Гекс одарил Аримана еще одним испепеляющим взглядом. Именно из-за них воин удостоился прозвища, которым его именовали только шепотом и за глаза.
— По-твоему, летописец примарха здесь?
— Я так думаю.
— Ты так думаешь? И мы только поэтому пришли сюда?
— Мы тут потому, что душа Магнуса жаждет вернуть себе цельность.
Меж тем все новые легионеры Тысячи Сынов проходили через porta rubrun: Оперенные Никтея, Солнечные Скарабеи под началом Киу и Клинки Анкхару, воины Мемунима. Космодесантники немедленно разбирали сектора обстрела, вскидывали болтеры и экономными очередями расчищали участки зала вокруг себя.
Появился Менкаура в сопровождении Санахта и Люция. Мечник III легиона большую часть странствия провел у себя в каюте, но сейчас стало очевидно, что его биополе серьезно изменилось. Оно лучилось великолепием и даже большим, чем прежде, высокомерием — если подобное вообще было возможно. Между фехтовальщиками шагал ёкай, покрытый резными узорами; как только он вошел в зал, аура прикованного к нему демона засверкала от наслаждения.
— О, какие чудеса творятся пред нами! — вымолвил Афоргомон.
Материальное измерение расползалось по швам, пока Великий Океан забавлялся в нем с податливой плотью смертных.
— Тюрьму скоро разнесут на куски, — заметил Мемуним.
Легионеры его культа построились вокруг лидера сакральной мандалой и сдерживали взбесившихся арестантов болтерным огнем.
— Ну и пусть, — отозвался Киу. — Вы все чувствуете, для чего она использовалась, чем тут занимались наши враги. Чем скорее рухнет острог, тем лучше.
— Найдем то, ради чего пришли, и разнесем все остальное, — предложил Мемуним. — Ариман?
Азек прижал ладонь к обложке гримуара. «Книга Магнуса» обладала невообразимой мощью, каждый чернильный штрих ее безупречно выведенного текста — громадной значимостью и силой. Осколок души точно находился здесь: воин ощущал присутствие отца как призрачную, мельком замеченную тень, нерешительно цепляющуюся за край его поля зрения.
— Где ты? — прошептал Ариман. — Покажи мне…
Могучую сущность гримуара не потребовалось просить дважды. Восприятие Азека мгновенно распространилось по всей структуре Камити-Соны. Он почувствовал все огорчения, обиды, унижения и страдания, причиненные каждому узнику. Ему открылись души старожилов и новичков, слепцов и безумцев — души незнакомые и знакомые…
Ариман резко поднял взгляд на верхний ярус, где трое арестантов — мужчина и две женщины — карабкались по лестнице, спасаясь от хаоса. Заключенные несли на себе метку Просперо, благой знак всякого путника, побывавшего на тех когда-то прекрасных берегах.
Ползущий впереди мужчина обернулся, и Азек, узнав его, застыл от изумления.
— Лемюэль?..

В пустоте парили два исполина.
Подобно первым космопроходцам, они двигались со сдержанным изяществом, но не имели ничего общего с мягкотелыми смертными, облаченными в поразительно ненадежные костюмы жизнеобеспечения.
Они были «Разбойником» и «Гончей», богомашинами, принцепсы которых срослись с внутренними системами титанов. Их безумный интеллект словно бы родился из худших кошмаров создателей первых образцов думающей техники. В прошлом верные механические воины Легио Темпестус, теперь они служили куда более скверным повелителям.
«Залголисса» и «Геркулес фуренс» пересекали безвоздушную тьму по пути к Камити-Соне, направляемые кин-хорами адептов Рапторы с борта «Кемета». За гигантами тянулась настоящая флотилия из герметичных цистерн с горючим, угловатых грузовых контейнеров и прочих объектов, не боящихся глубокого вакуума.
Все они неслись по дуге к громадной рваной бреши в верхней части острога, следуя траекториям, рассчитанным орденом Погибели.
«Гончая» приземлилась первой, обрушившись на вздыбленное палубное покрытие по миделю Камити-Соны. Многократно превосходящий ее по массе «Разбойник» коснулся станции несколькими мгновениями позже, сгибая ноги с растопыренными лапами-ступнями и рыча боевым горном. «Геркулес фуренс» уже шагал в недра комплекса, словно охотничий пес, ведущий более могучего собрата по кровавому следу.
В этой секции тюрьмы произошла взрывная декомпрессия, однако павониды создали здесь пригодную для дыхания атмосферу.
Титаны могли обойтись без нее, в отличие от тех, кто следовал за ними.
Когда великаны отправились за добычей, в пробоину влетели первые грузовые модули. Промчавшись через облако кружащихся обломков, контейнеры закрепились магнитными захватами на палубах и дополнительных опорных стойках.
С грохотом пироболтов рухнули запечатанные борта контейнеров, и наружу ринулось отребье Планеты Чернокнижников: табуны слюнявых зверолюдей из города поваленных менгиров и поклявшиеся на крови отступники, лишенные всякой надежды на искупление.
Тщательно рассчитанные лэнс-залпы «Кемета» не повредили хребет Камити-Соны, поэтому на станции, несмотря на громадную дыру в обшивке, сохранилась искусственная гравитация.
Выбранная Игнисом точка прорыва находилась в трех целых шести десятых километра от местоположения Аримана и его кабала. Захватчики планировали овладеть посадочными отсеками комплекса.
Во всяком случае, так казалось со стороны.

— Блок верхних маневровых, полное ускорение, три секунды; правый носовой блок, вектор семьдесят градусов вниз, — приказал магистр Погибели. — Заходим над брешью. Возьмем эти корабли в вилку.
По колоннам с иероглифами струились потоки данных, такие стремительные, что даже аугментированные трэллы не смогли бы обработать их. Поэтому, хотя звездолетами обычно управляли смертные, на мостике «Кемета» находились легионеры-атенейцы, которые со скоростью мысли передавали информацию Игнису. Тот распределил свой разум между несколькими Исчислениями, чтобы одновременно анализировать все параметры боя.
Пространство вокруг космической тюрьмы пылало от детонаций боеголовок и жгучих атомных вихрей. Пикт-изображения противников дрожали, искаженные ЭМИ-помехами. Абляционная защита разлеталась лавинами мелких фрагментов, искрящих наподобие алмазной пыли; замерзшие выхлопы реактивных снарядов змеились в черноте вакуума, словно бы пронизывая ее серебряными нитями.
При виде такого математически прекрасного зрелища Игнису хотелось плакать от радости.
— Батарея левого борта, огонь через пять секунд, — распорядился он. — Шесть залпов пустотными дробителями, два — бронебойными.
Магистр перешел на мыслеречь.
+Толбек, выстрел из носового лэнса по моему сигналу. Огневое решение «Игнис-девять-пять-восемь».+
+И куда мне палить?+ уточнил пиррид.
+По второму кораблю, корвету.+
+Какому еще корвету?+
Игнис вздохнул. С адептами ордена Погибели ему работалось гораздо проще.
+В одиннадцатом квадранте, никчемный ты…+
Взглянув на обзорный окулюс, воин осекся и вздрогнул. Хотя отслеживание маневров неприятеля во время активной фазы баталии представляло собой отдельную сложную дисциплину, Игнис провел достаточно исследований на тему тактического реагирования и рекурсивного принятия решений, благодаря чему с неизменной точностью предсказывал местонахождение целей в пустотных сражениях.
До сего дня.
Череда мощных взрывов сотрясла «Кемет» от носа до кормы. На приборных обелисках вспыхнули иероглифы-символы критических повреждений, пустотные щиты схлопнулись с блеском, отразившимся в окулюсе. Сервиторы и трэллы завопили, но тут же умолкли — энергетический выброс обратной связи выжег им мозги.
— Непостижимо, — выговорил Игнис.
Магистр одновременно не мог поверить, что враг оказался настолько виртуозным, и восхищался им. Нанести внезапный удар по звездолету любого адепта Погибели удавалось только величайшим флотоводцам легионов.
Корвет укрылся от фрегата Игниса с помощью полей, которые неизвестным образом отражали внутрь все детектируемые излучения, наделяя корабль почти абсолютной невидимостью.
Он стал заметен только после залпа.
В последние мгновения перед гибелью «Кемета» его командир перебросил сознание на огромную дистанцию, чтобы познать разум на мостике звездолета-убийцы.
Его мысли окутывала ночь; он умел отыскивать тени на свету. Знаток эфирных искусств…
— Легионер Девятнадцатого, — произнес Игнис, уже зная, что сейчас последуют безжалостные, непрерывные залпы орудий, обслуживаемых превосходно обученными канонирами.
Как по команде, множество торпед врезались в нижнюю часть бронированного корпуса фрегата. Атомные боеголовки глубокого проникновения вгрызлись в брюхо «Кемета» и детонировали, породив бури огня и света.
Удар, выпускающий кишки.
Заряды, казнящие корабли.

— Стоп! — приказала сестра Цезария. Отступая от гигантских ворот, она прижимала пальцы к вокс-бусине в ухе. — Закрыть двери! Запереть их сейчас же!
Услышав, что им велят дать задний ход, «Гончие» злобно зарычали, но прекратили толкать створки. Как только титаны взялись исполинскими кулаками за цепи, идущие к ручкам-кольцам, по спине Диона пробежал холодок — ощущение глубинной неправильности такого решения.
— Погоди, что ты делаешь? — вмешался Йасу. — Мы должны немедленно войти туда.
Лавентура враждебно уставилась на него.
— На Камити-Сону напали, — заявила она. — Посадочные отсеки кишат зверями и предателями. Враг доставил сюда боевые машины, и наши «Гончие» нужны для борьбы с ними.
— Сначала открой врата, потом отошли титанов, — потребовал Пром.
— Времени нет, и мое решение окончательно.
Глаза Бъярки словно бы подернулись инеем.
— Абордаж — отвлекающий маневр, — произнес воин. — Изнутри тянет малефикарумом.
— Чего еще ты ждал от острога Псайканы? — Цезария насмешливо улыбнулась, но Бёдвар покачал головой.
— Мне ведомо, как смердит малефикарум Просперо, — глухо, по-звериному прорычал он. — Теперь открывай эту andskoti дверь, пока я тебя не заставил!
Сестры Лавентуры вознегодовали в ответ на столь неприкрытую угрозу, а «Кастеляны» активировали оружие в конечностях, готовясь стрелять по команде хозяйки.
— Здесь распоряжаешься не ты, Волк, — сказала Цезария.
— Именно так, — согласился Нагасена, поклонившись ей в знак уважения, — но все же он прав. Нужные нам узники там, за порогом. Противник знает это и пытается отвлечь нас.
Обдумав доводы агента, Лавентура кивнула.
— Что ж, ладно, но я не отправлю с вами воительниц, кроме тех, кто уже внутри.
Бъярки усмехнулся. У него вышел низкий, сиплый рык.
— Не бойся, — ответил фенрисиец. — Мы знаем, как истреблять малефикарум.

Изумленный и запыхавшийся Лемюэль выбрался на верхний ярус зала. Лестница заканчивалась в середине уровня с камерами, и по обеим сторонам от нее тянулся ряд из пятидесяти неосвещенных дверных проемов.
Гамон опустился на колени, парализованный страхом, и спрятал лицо в ладонях. Его сердце билось слишком часто и громко: казалось, кто-то стреляет над ухом арестанта. Лемюэль старался отвлечься от доносящейся снизу жуткой какофонии — воя кошмарных монстров в похищенных телах, маниакального хохота безумцев и тошнотворных звуков, с которыми чудовища пожирали людей.
— Идем! — крикнула Шивани. На гладких каменных стенах у нее за спиной бешено плясали отсветы огня. — Вставай!
— Зачем он здесь? — простонал Гамон. — Что это значит?
Лемюэль трясся всем телом. Азек Ариман пришел сюда!
«Неужели Тысяча Сынов никогда не оставит нас в покое?»
Парвати опустилась на колени рядом с ним.
— Я не знаю, — произнесла женщина, и Гамон не совсем понял, на какой вопрос она отвечает — произнесенный вслух или заданный в мыслях.
Чайя положила руку ему ниже затылка и осторожно надавила. Паника почти сразу же отступила — Лемюэль судорожно втянул горячий воздух с жирным привкусом.
— Ничего это не значит. — Камилла нависла над ним, все так же держа руки на бедрах во избежание лишних касаний. — Просто совпадение.
Гамон покачал головой:
— Совпадений не бывает. Он сказал мне это на одном из первых наших уроков.
— Думаешь, он пришел за нами?
— Не знаю и знать не хочу.
— Тогда двигаем отсюда.
— И куда мы пойдем? — злобно бросил Лемюэль.
— Куда угодно! — Парвати в ужасе оглядывалась через плечо.
Поднявшись с помощью Чайи, Гамон обернулся и увидел то же, что и она.
Вверх по лестнице мчались создания в залитых кровью робах арестантов. Прервав подъем, они запрокинули головы, словно принюхиваясь. Стоило Лемюэлю разглядеть их лица, как ему скрутило живот от невероятной омерзительности зрелища.
С окровавленных черепов заключенных свисали клочья кожи, содранной заострившимися ногтями. Из алых дыр на месте глазниц медленно вытекала клейкая жижа.
Гамону вспомнилось слово, которое однажды обронил Ариман.
«Демон».
— Бежим, — прошептал Лемюэль, и трое узников рванулись по галерее, уже понимая, что спрятаться им негде. Шивани нырнула в камеру ближе к концу этажа, Лемюэль и Парвати вбежали туда следом за ней… и резко остановились.
Камера уже была занята.
На грязном матрасе в углу съежились Медея и Ферет. При виде людей мать и сын на мгновение расслабились, но вынужденная неприязнь к окружающим так глубоко въелась в арестантов, что черты женщины тут же застыли, словно гранитное изваяние.
— Пошли вон! — заверещал Ферет. — Чудища придут за вами и убьют нас!
Из галереи донеслись влажные животные хрипы искалеченных существ. Гамон покачал головой.
— Уже поздно, нам некуда идти.
— Вон! — еще раз провизжал мальчик и уткнулся носом в шею матери.
Лемюэль посмотрел Медее в лицо, искаженное от плача и горя.
— Пожалуйста, не надо… — вымолвила она. — У меня больше никого нет. Я простила его.
Гамон не понял, что женщина имела в виду, поэтому промолчал.
Камилла и Чайя присели в углу рядом с матерью и сыном. Из коридора вновь послышались звуки, издаваемые безликими, безглазыми преследователями. Шум напоминал хрюканье свиней, уткнувшихся пятаками в глинистую землю.
Паника вернулась, подкатив к горлу Лемюэля горькой желчью, но он прислушался к ласковым фразам, которыми успокаивали друг друга Шивани и Парвати, и увидел, что беспримесный страх в их аурах ослабевает.
Встав на колени возле женщин, Гамон взял обеих за руки. В памяти всплыли новые воспоминания о занятиях с Ариманом. В самом начале обучения воин рассказывал послушнику о населяющих Великий Океан созданиях, враждебных всему живому. О том, как они питались, что приманивало их.
И о том, как они охотились.
— Эти твари хотят убить нас, — сказал Лемюэль. — Но если вы сделаете, как я скажу, они, возможно, не найдут нас.
— Почему? — спросила Чайя.
— У них нет глаз, — торопливо произнес Гамон. — Им не нужно зрение. Думаю, они чувствуют наш страх, как… темный свет у нас в аурах… Кажется, он говорил, что боязнь привлекает их, будто кровь в воде. Если мы одолеем ужас, то станем невидимы для них.
— Прости, что разрушаю твой замысел, Лем, но я слишком испугана, чтобы успокоиться, — возразила Камилла.
Шлепки босых ног по камню раздавались все ближе к камере.
— Тебе и не нужно. Помнишь, что я могу? Какой у меня дар? Помнишь, как в порту Тизки я заставил контролера поверить, что мы есть в списке пассажиров «Селены», и он пропустил нас?
— Да, помню! — воскликнула Парвати. — У тебя получится.
— Ты можешь отогнать чудищ? — переспросила Медея.
Лемюэль кивнул.
— Да… наверное. Точно не знаю, но попробую.
Он глубоко вздохнул. Кусочки его воспоминаний об уроках Аримана еще только сцеплялись воедино, но Гамон всю жизнь умел воздействовать на ауры. Азек просто научил его сосредотачиваться.
Лемюэль направил сознание на верхний уровень… «Исчислений»?
И в мгновение ока словно бы обрел цельность — как будто расшевелил воду в застойном озере или вдохнул незагрязненный воздух, поднявшись на самый высокий шпиль в улье.
Гамон с восхищением понял, что видит, как изменяются эмоции сокамерников. Дерзкая отвага Камиллы лазурно-пурпурным щитом прикрывала ее от желтоохряного облака страхов и комплексов, переплетаясь с темно-оранжевыми ростками материнских инстинктов Чайи, которая всегда хотела лишь одного: оберегать близких людей.
Негативный эффект на них оказывали ауры Медеи и Ферета.
Застарелое желтушно-зеленое возмущение, вызванное необходимостью рожать порченого ребенка, смешивалось с черным негодованием на несправедливость Вселенной, равнодушной к желаниям обитающих в ней смертных. Лемюэль жестом целителя-шарлатана возложил руки на женщину и ребенка, передавая им храбрость Шивани и заботливость Парвати.
Как только Гамон оплел мать и сына этими чувствами, их напряженные черты разгладились. Такая расслабленность помогла Лемюэлю очистить биополя узников — страх вытек из них, будто вода в спускной канал.
Услышав ворчание и нечто вроде бычьего фырканья, Гамон понял, что убийцы уже на пороге. Он медленно обернулся и тут же прикусил губу, чтобы не вскрикнуть от омерзения.
В дверях камеры стояли две слепых, сгорбленных твари с разодранными мордами. Стуча красными от крови зубами, они дергано водили туда-сюда освежеванными черепами. Робы арестантов покрывали черные пятна, словно нечто ядовитое сочилось из их одержимой демонами плоти.
Чудовища недоуменно захныкали, как избалованные дети, которым не досталось сладостей. Одно из них шагнуло внутрь, и Лемюэль затаил дыхание.
Приближаясь к людям, создание мотало изуродованной головой. Из его разорванного рта тянулись толстые нити темной слюны.
Из безгубой пасти выскользнул язык-присоска.
Монстр попробовал воздух в поисках страха, но не нашел его.
Зашипев от досады, тварь развернулась к выходу.
Гамон бесшумно, облегченно выдохнул.
Но тут заплакал Ферет.
Одержимый узник в дверях остановился…
И Лемюэль сделал то единственное, что еще могло спасти их.

Пламя и кошмары стегали имперских воинов, перерезая их нити.
Каждый выдох пылал имматериальными энергиями; любой предсмертный вопль расцветал коронными разрядами.
Трепещущие всполохи колдовского огня метались в неестественной тьме от одного безумца к другому. В зале плясали рогатые силуэты, фантомные скелеты когтили стены изнутри, прорываясь в реальность.
На полу тлели обломки четырех вораксов. Два павших «Урсаракса» валялись в лужах крови и машинной смазки, от которых тянуло покойницкой.
Да, заключенные Камити-Соны были могучими, но необученными. Они сражались без всякой дисциплины, поодиночке.
«Агнцы под ножом забойщика».
Пром всадил увенчанный черепом посох в грудь мужчины, глаза которого пылали огнем. Ребра и позвоночник узника раскололись, ударная волна превратила внутренние органы в кашу, а пси-импульс Диона уничтожил овладевшую человеком варп-сущность. Визг твари опалил наруч библиария — выжег с металла защитный оберег, начертанный самим Птолемеем в былые светлые времена.
На имперцев наступали сотни арестантов с обугленной кожей, пронизанной магматическими жилами. Они пытались сбежать из терзаемого ураганами зала, тогда как легионеры пробивались внутрь. Заключенные ревели от нечеловеческой кровожадности: они превратились во вместилища чудовищных кукловодов, которые с неутолимым, изначальным голодом алкали людских душ.
Глядя в лица смертных, Нагасена не находил нужных ему узников — приземистого мужчину и стройную женщину с тропически темной кожей, а также девушку с мягкими чертами лица и глазами разного цвета.
Дион свалил десяток арестантов выстрелами в голову; хлынули фонтаны едкой крови. Опустив плечо, космодесантник врезался в толпу неприятелей. Он вращал посохом, разбрасывая тела налево и направо. Расчищал себе место. Плавно ступая вперед, истреблял новых врагов и получал еще больше пространства для маневра. Пром видел битву на пять ходов вперед, как будто тысячу раз отрабатывал ее в теории, тренируясь в клетках для спарринга.
Фенрисийцы сражались рядом с ним, все больше углубляясь в толпу варп-одаренных узников. Бёдвар, воплощавший собой первобытную ярость и неистовство стихии, напускал на противников вихри ледяных осколков и черные, как угольный прах, аватары древних волков. Всех, на кого падал зловещий взор рунного жреца, разили зимние молнии.
Свафнир Раквульф оборонял его слева, отсекая неприятелям конечности чем-то вроде гарпуна с длинным зазубренным клинком. От одного вида глянцевито искрящихся лезвий нуль-оружия Диону хотелось переломить его древко о колено.
Справа от Бъярки бился Виддоусин, который прикрывал командира баклером с потрескивающим энергополем. Харр Балегюр и Гирлотнир Хельблинд бились поодаль от них, как волки-одиночки; они разили врагов с остервенением берсерков, распевая очажные баллады Этта.
Йасу Нагасена, даже не имея пси-даров, дрался плечом к плечу с легионерами. Большинство смертных недолго бы протянули здесь, но охотник на провидцев обладал настолько быстрой реакцией, что оставался невредимым.
Позади него инфокузнец Виндикатрица руководила смертоносными вораксами — хищными роботами, которые истребляли людей с тошнотворным наслаждением. «Урсараксы», трэллы Креденса Аракса, рыскали по залу стаями и атаковали, заметив подходящую цель. Взмывая над полом на прыжковых ранцах, киборги приземлялись возле врагов и крушили их с кровожадным исступлением, перенятым у безумного господина.
Припав на одно колено, Дион испустил боевой клич XIII легиона, который воплотился в расширяющееся кольцо темно-синего огня. Четыре десятка вопящих безумцев сгорели в одно мгновение, и на их месте возникли фантомы с клыкастыми пастями, но визжащая ведьма с татуировками в виде змей, извивающихся под ее клейменой кожей, осталась невредимой.
В окровавленных до локтей руках она держала кинжалы из бедренных костей. Вокруг колдуньи вертелись покрытые алой влагой черепа; под ними болтались куски хребтов, отсеченные этими ножами.
Выпрямившись, Пром развернулся на четверть оборота и выстрелил ей в голову.
Один из стайных черепов, приняв болт на себя, разлетелся осколками костей и серого мяса. Прочие мертвяки помчались на Диона, словно бойцовые псы. Следующим снарядом легионер сбил вторую освежеванную голову, но остальные подобрались вплотную и защелкали челюстями с заострившимися по-звериному зубами, стремясь вцепиться в плоть врага.
Раздражающая помеха, ничего более. Дион поочередно взорвал черепа мыслями об огне, и пар от вскипевшего мозгового вещества окутал его. Космодесантник снова навел болт-пистолет на ведьму.
— Зачем ты убиваешь родичей? — взвизгнула та.
Когда Пром только входил в эти терзаемые призраками чертоги безумия, его на миг посетила жалость, но при виде оскверненных трупов Сестер он ожесточился и забыл о милосердии.
— Ты мне не родич.
— Я говорила не о себе, — захихикала колдунья.
Легионер выпустил в нее специальный масс-реактивный болт, заряд которого состоял из смеси химической взрывчатки с благородными металлами, гибельными для восприимчивых к варпу существ. Туловище ведьмы разлетелось в клочья, но ее слова глубоко запали Прому в душу.
Из упавшего тела заструилась птицеподобная тень; сотворенная из непроглядной тьмы, она все же блистала множеством режущих глаза оттенков. Сущность хрипло кричала от ярости, расправляя оперенные крылья; с каждым вдохом она росла вширь и ввысь. Из черепа, украшенного растоптанными мечтами, вытянулся загнутый клюв, схожий с крокодильей пастью.
В зале появился один из темных повелителей эмпиреев.
Посох Диона извергнул поток свирепого пси-огня, но пламя впиталось в тело создания. Встретив взгляд твари, воин застыл — на него смотрели два солнца, освещавшие мертвые галактики, а за ними жил разум, сплетавший замыслы, которые дадут плоды лишь через десять тысяч лет. Разжав змееподобные пальцы, чудовище выдернуло посох из хватки Прома неодолимо могучим рывком кин-силы.
— Нет! — вскрикнул он, увидев, что демон раздробил жезл на мелкие осколки.
Броня Диона задымилась, внедренные в нее обереги вспучились и выгорели. Легионер пытался отвести глаза, не позволить монстру проникнуть к нему в голову, но колючие мысли врага с легкостью отперли хранилище рассудка Прома. Забравшись внутрь, чудовище прошептало слово, бывшее именем и проклятием.
Смерть тебе и всему твоему роду. 
Увидев, что хранится в памяти библиария, демон со смехом отвернулся и, подняв голову, прошептал эти тайные истины вовне.
Разум Диона расходился по швам, однако рядом с ним уже встали два избавителя в инеисто-серых доспехах. Бъярки пнул Прома в спину, тот упал ничком и с треском ударился лбом о каменный пол, но освободился от власти жуткого взора.
Сквозь кровавую пелену Дион увидел, как Свафнир отклоняется назад и бросает зазубренный гарпун, словно Тэштиго со Старой Земли, заметивший добычу-альбиноса. Длинный клыкастый клинок полетел верно и поразил крылатого монстра прямо в грудь.
Тварь исчезла во вспышке ослепительного света и оглушительного клекота, бесследно истребленная нуль-оружием Раквульфа. Бёдвар помог библиарию встать: болезненные послеобразы демонических видений никак не исчезали с сетчатки Прома.
— Я же говорил: мы знаем, как истреблять малефикарум, — сказал рунный жрец.
Дион кивнул, ощущая во рту привкус желчи и пепла. Моргнув, он избавился от кошмарных картин — ему мерещились трупы планет с язвами на месте городов, изглаженные погребальными ветрами, которые касались мертвенно-бледных звезд и гасили их одну за другой.
Неестественная тьма в зале развеялась, и Пром посмотрел наверх. Под высоким сводом извивались столпы черного дыма: там будто бы устроил логово клубок маслянистых змей. Из-за этого верхние ярусы окутывала тень, однако Дион заметил на уровне камер постчеловеческих воинов в багряной броне, пылающих эфирным светом.
— Там… — выдохнул он, силясь поднять руку.
Тоже подняв глаза, Бъярки напрягся, словно волк со вздыбленным загривком. Его охватила почти ощутимая ненависть, дикая и чистая.
— Я вижу тебя, — прорычал Бёдвар.

Солнечные Скарабеи Киу пошли направо, Никтей с его Оперенными остался сторожить лестницу на случай, если что-нибудь выберется из хаоса кровавой бойни внизу. Терминаторы Онуриса и Клинки Анкхару под началом Мемунима последовали за Ариманом налево.
Быстро шагая по галерее, легионеры держали оружие наготове и зачищали каждую камеру. Тайные Скарабеи выпускали в дверные проемы струи огня, адепты Рапторы запечатывали проходы кин-заслонами. За воинами тянулась череда догорающих склепов, где клубился дым, смердящий жареной плотью псайкеров.
По верхнему ярусу рыскали безглазые хищники, наделенные примитивным чутьем на страх: вынюхивая его в переплетении ярких эмоций, твари отыскивали и пожирали жертв. Склоняясь над телами, они рвали мертвецов голыми руками. Из окровавленных пастей монстров свисали лоснящиеся кишки.
Азек даже не доставал пистолет из кобуры. Он убивал чудовищных каннибалов резкими ударами сфокусированной кин-силы, словно всаживал им ледорубы в лобные доли мозга.
— Ты точно узнал в нем прежнего ученика? — спросил Менкаура, переступая через трупы пожирателей плоти со смявшимися лицами.
— Да, Лемюэля. Он близко.
— И все еще жив?
Ариман кивнул.
— Удивительно, — заметил Менкаура.
В одной руке он держал посох, в другой — пышно украшенный пистолет с коническим стволом. Легионер выстрелил, и раскаленный синеватый поток плазмы вонзился в грудь лязгающего зубами людоеда. Тварь с головы до пят вспыхнула факелом испепеляющего огня и повалилась за край этажа.
— Ты обучал этого Лемюэля боевым чарам? Созданию охранных кругов?
— Нет.
— Крайне удивительно.
Менкаура тут же прижался спиной к стене: из соседней камеры вырвался пламенный вихрь.
Азек не ответил. Он все так же прижимал ладонь к «Книге Магнуса», ощущая, как страницы под обложкой нетерпеливо дрожат. Сам Ариман настолько же отчетливо чувствовал, что здесь легионеры найдут нечто важное.
— Ты действительно веришь, что и он здесь? — поинтересовался Менкаура, кивком показав на гримуар. — Каллимак жив?
— Да, — сказал Азек. — Разумно предположить, что примарх поддерживает связь с человеком, записывавшим его величайшие открытия.
— А тебе не кажется чуточку странным, что Безмолвное Сестринство не обнаружило в нем осколка души Магнуса?  — вмешался Афоргомон, который шел позади Аримана.
— Уверен, даже частица моего примарха исключительно умело скрывалась от них.
На самом деле Азек задавался тем же вопросом, но не желал признаваться в сомнениях демону.
— Но ты воспринимаешь еще кое-что, не так ли? Образ спящего дракона, ожидающего, когда его разбудят верной песней. 
Они подошли к очередной камере, и Ариман вскинул ладонь. От волнения у него перехватило дыхание.
— Мы на месте. Я иду один.
Развернувшись, Азек ворвался внутрь. Посох он держал перед собой, готовясь атаковать или защищаться.
Камеру занимали пять заключенных: трое женского пола, двое мужского.
Ариман узнал Камиллу Шивани, психометриста немалых способностей, и Лемюэля Гамона, своего бывшего послушника. Еще одну женщину он прежде не встречал, но строение скелета выдавало в ней уроженку Просперо.
«Ни следа Махавасту Каллимака…»
Забившаяся в угол узница средних лет плакала, крепко сжимая локтем шею малолетнего арестанта.
Ее сына?
Впрочем, степень их родства уже не имела значения. Мальчик был мертв. Судя по следам в быстро угасающей ауре ребенка, его задушила собственная мать.
Лемюэль сидел, прислонившись спиной к стене, и неудержимо всхлипывал. Высоко задрав колени, он бережно прижимал к груди керамическую урну. Камилла и ее спутница с Просперо стояли на коленях возле рыдающей женщины; горе искажало лица узниц.
— Что он наделал, Чайя? — выкрикнула Шивани, сжимая кулаки. — Во имя Трона, Лем, что ты наделал?
Гамон не ответил, но Азек узрел истину.
Биополе матери покрывали отметины неумелого ментального воздействия. Лемюэль извлек из запертого тайника ее разума застарелое негодование и досаду на сына, после чего грубо усилил их во много раз.
— Он спас вас, — сказал Ариман.

Плачущая женщина не рассталась бы с убитым сыном, но она и не интересовала Тысячу Сынов. Легионеры вытащили из камеры только Гамона, Камиллу и Парвати.
— Где Каллимак? — спросил Менкаура.
— Не здесь, — с нескрываемым разочарованием ответил Азек.
Он хотел что-то добавить, но осекся от кинжальной боли в сознании, псионического вызова на связь. Его отправил воин, мысли которого подчинялись строгим конфигурациям евклидовой геометрии. Все остальные тоже ощутили сигнал, даже демон.
+Игнис?+ отправил Ариман.
+Он самый.+
Голос магистра Погибели, слабый и искаженный, словно бы доносился через громадную пропасть, но Азек отчетливо услышал в его тоне нетерпение.
+В чем дело?+
+Владыка Ариман, у нас тут… происшествие.+
+Какое именно происшествие?+ уточнил корвид, уже чувствуя в животе свинцовую тяжесть ужаса — ощущения того, что их поход закончился, не успев начаться.
+«Кемет» погиб, горстка выживших перебралась в Камити-Сону. Звездолеты неприятеля обстреливают комплекс. Они готовы уничтожить тюрьму, лишь бы мы не сбежали.+
Азек надеялся, что неправильно понял Игниса, но знал: все действительно так.
+Где вы?+
+В зоне бреши на верхних посадочных палубах. Ведем бой, стараясь открыть альтернативные пути отхода.+
+Какие пути отхода?+
+Они тебе не понравятся. Просто выдвигайтесь к нашей позиции, как только сможете. Направляю вам подкрепления+
Игнис разорвал связь, но в последний миг Ариман заметил образ чего-то безнадежного и темного, как пустота. Как черная гробница, где вопят заблудшие призраки.
— Противник! — крикнул Никтей со стороны лестницы.
Корвид выругался.
«Куда уж хуже?»
Не успел он выбранить себя за глупость — столь неосмотрительные вопросы не стоило задавать даже мысленно, как ощутил касание свирепых ледяных душ.
— Волки, — произнес Азек.

Глава 11: По льду. Сломанный клинок. Не отпущу

Разумеется, Нагасена уже видел легионеров в бою, но все равно восхищался нечеловеческим проворством Бъярки и его воинов. Йасу со всех ног мчался за ними по ступеням, однако ледяные люди с каждой секундой отрывались от агента.
Космические Волки неслись на верхний ярус, словно терранские бегуны-со-смертью. Эти аугментированные психи, в нарушение всех законов физики и здравого смысла, прыгали по выступам зданий на вершинах исполинских ульевых шпилей, стимулируя острыми ощущениями свои нейроимплантаты.
Харр Балегюр бежал с резвостью берсерка, завывая от дикой ярости. Бёдвар скакал через ступени так, словно ноги ему заменяли сжатые пружины. По бокам от него рвались к цели Ольгир Виддоусин и Свафнир Раквульф; могучего охотника не замедляло даже зажатое в руке копье с длинным зубчатым клинком. В темпе Нагасены поднимался только Хельблинд, обладатель наполовину железного тела.
Фенрисийцы на ходу палили короткими очередями, и болты крошили каменные перила верхнего этажа. Из вихря грохочущих разрывов вели ответный огонь воины в багряных доспехах; судя по характерным резким хлопкам вытесненного воздуха, стреляли они из стандартного легионного оружия.
Масс-реактивный снаряд врезался в стену рядом с Йасу. Ударная волна отбросила его в сторону, вышибла воздух из легких. Нагасена выронил Сёдзики и рухнул на лестницу. Жгучая боль в груди не давала ему вдохнуть.
Механические руки из темной стали подняли агента со ступеней.
— Стой смирно, — велел Гирлотнир Хельблинд, подхватив упавший меч Йасу.
— Погоди! — крикнул Нагасена.
Стремительным взмахом Сёдзики фенрисиец разрезал кожаные ремешки, на которых держался лакированный нагрудник агента. Абляционные пластины на керамитовой подложке, посеченные дымящимися осколками, распались волокнистыми клочьями. Вернув клинок хозяину, Гирлотнир презрительно взглянул на разбитые латы:
— Мог бы и не надевать их. Оставайся здесь: еще одно такое попадание перережет твою нить.
— Ничего, рискну, — огрызнулся Йасу.
Хельблинд пожал плечами.
— Тебе умирать.
Отвернувшись, космодесантник продолжил подъем.
Он дал агенту дельный совет, но Нагасене изначально приказали взять троих узников живьем, а обычные люди редко где погибали столь быстро, как в гуще сражения между Астартес.
Как только Йасу последовал за Гирлотниром, наверху бешено завыл ветер. Вскинув голову, агент увидел, что в воздухе на уровне камер бушует вьюга. В затянувшей весь этаж морозной дымке сближались нечеткие силуэты; они сошлись, раздался грохот легионных доспехов.
Сверкнули пурпурные молнии, завыли угольно-черные фантомы волков. Рокотали выстрелы, лязгала сталь, рычали бойцы, металл скрежетал по металлу. Нагасена ринулся вверх, перепрыгивая по три ступени разом и рывком поворачивая на площадках между маршами. Лестница покрылась изморозью, и Йасу, несколько раз поскользнувшись на обледенелых участках, вынужденно замедлил бег.
Завернув на последний пролет, Нагасена выхватил волкитный пистолет с серебряной отделкой — оружие, более чем способное уложить легионера. Последний раз агент стрелял из него в Лунного Волка, который ныне вернулся на службу Императору.
Йасу отчетливо почувствовал на губах горький вкус прокисшего молока. Имперцы надеялись, что в построенных чужаками стенах Камити-Соны враги лишатся пси-способностей, но судьба распорядилась иначе.
По коридору и обломкам расколотого парапета ползли коронные разряды. Над полом висела пелена мерцающего тумана, и от каждого вдоха у Нагасены кружилась голова.
В широкой галерее повсюду валялись куски тел. Никто не сосчитал бы трупов — настолько неистовыми были убийцы. Агенту попадались на глаза обломки костей, торчащие из рваных лохмотьев плеча; разрубленные шлемы, из которых текла ярко-алая влага и размозженные мозги; груды растоптанных кишок и фрагменты брони, разорванной голыми руками.
Ни один из множества фрагментов плоти, лежащих в лужах крови с резким химическим запахом, не принадлежал космодесантникам Шестого.
Хотя битвы между легионерами всегда превосходили в жестокости даже самые беспощадные схватки между смертными, при виде подобной свирепости Йасу почувствовал себя запятнанным. Казалось, он заплатил за союз с фенрисийцами частичкой своей души.
Нагасена побежал по уровню камер туда, откуда доносились племенные боевые кличи и грохот стрельбы. Стены вокруг него, прежде гладкие, покрылись воронками от разрывов болтов и напоминали прибрежные утесы, а пол был скользким от крови и тающего льда.
Как только агент вбежал в густую дымку, зал сотрясся от чудовищных раскатистых ударов, похожих на непрерывный звон исполинского колокола. Оступившись, Йасу упал на одно колено.
В этот же миг туман как будто вздрогнул, и что-то вылетело из него. Агент бросился наземь, и треснувший баклер Виддоусина, просвистев над ним, врезался в стену. До половины войдя в камень, щит застрял и мелко завибрировал. На мгновение Йасу испытал дурноту — ему показалось, что он видит кладку сквозь металлический диск. Только по лязгу доспехов Нагасена понял, что случится в следующее мгновение.
Из мглы вывалились трое легионеров — двое в багряной броне, один в инеисто-серой. Они налетали на стены, как разъяренные быкогроксы, непрерывно молотили друг друга кулаками, впечатывали в животы локти и колени.
Осознав, что он всего лишь жучок под ногами безразличных великанов, Нагасена метнулся в ближайшую камеру.
У дальней стены лежали два обугленных скелета, сплавленные вместе яростным, нестерпимо жарким огнем. Из покрытых золой черепов на Йасу с невыносимым обвинением взглянули живые глаза. Отпрянув, он потер лицо рукой и снова посмотрел на останки, но увидел только черные провалы глазниц.
Поднявшись на ноги, агент прижался спиной к стене у входа. Снаружи донесся звериный рев, и в камеру влетел воин Тысячи Сынов. Врезавшись в скелеты, легионер раскрошил их.
Он немедленно попытался встать, однако в помещение уже ворвался Ольгир Виддоусин, заняв собой оставшееся свободное место. Фенрисиец с размаху всадил сабатон в лицо врагу, и его подошва уперлась в стену — череп колдуна разлетелся на куски в фонтане крови и костяных осколков.
Ольгир тут же развернулся, но недостаточно проворно. Другой отпрыск Магнуса вошел в камеру, выставив руку перед собой; невидимая сила отшвырнула Виддоусина к стене и намертво прижала.
Волк завыл, стараясь высвободиться из-под незримого гнета, на шее у него вздулись жилы. Легионер в багряной броне сделал еще шаг вперед, неотрывно глядя на Ольгира с такой ненавистью, что Нагасена побледнел.
Лицо воина, коричневато-красное, как у нордафрикейцев, покрывали кровоточащие ссадины. Волосы на голове он подбривал, оставляя треугольный выступ, и носил туго заплетенную «озирисову» бороду.
Сын Магнуса повел другой рукой вбок. С фенрисийца слетел нагрудник, за которым быстро последовали наплечники и оплечья.
— Я вырежу тебе сердца, — пообещал чернокнижник. Подступив еще ближе, он снял с пояса изогнутый нож-хопеш. — И ты увидишь каждый кровавый разрез моими глазами.
Йасу затаил дыхание и стиснул пальцы на обтянутой кожей рукояти Сёдзики. Пристально глядя на врага, он представил, как должен пройти клинок.
Нагасена позволил колдуну еще на шаг подойти к Ольгиру.
Затем развернулся на четверть оборота, занес меч и опустил его идеальным взмахом саю-мен.
Клинок отсек легионеру кусок черепа от макушки до нижней челюсти. Йасу одновременно расслабил обе руки, выполнив движение сибори, и меч выскользнул из раны. Противник повернулся к нему; изумленно глядя на агента уцелевшим глазом, он шевелил губами, пытаясь произнести какие-то последние слова.
Но прощальная речь не удалась: Виддоусин схватил чернокнижника за подбородок и свернул ему шею.
— Не давай им говорить, — сказал Волк. — Даже мертвецам.

Пурга улеглась, осколки камня и льда осыпались на пол искрящимся дождем. Горстка уцелевших Клинков Анкхару наконец справилась с бешеными атаками рунного жреца — воины Мемунима оградили товарищей кин-заслоном. Санахт и Люций наблюдали за расплывчатыми фигурами, что расхаживали с другой стороны барьера. Оба мечника поводили плечами, готовясь продолжать бой.
Ариман чувствовал, как феноменальная мощь псайкера VI легиона вгрызается в щит, словно дикий зверь. Фенрисиец черпал силу в своих товарищах, что никогда не удавалось адептам братств.
— Подумать только, чему бы вы смогли научиться друг у друга при иных обстоятельствах,  — заметил Афоргомон. — Представь, как ярость и могущество Фенриса сплелись бы с выучкой и мастерством Просперо. 
— Такому никогда не бывать, — отрезал корвид.
Ёкай с символами на корпусе покачал головой:
— Азек, ты вроде не настолько глуп, чтобы бросаться категоричными заявлениями. 
— Однажды я пробовал создать такой союз, — с неохотой признал Ариман. — Но порой нечто разбитое уже не собрать воедино.
— Извини за выбор слова, но я молюсь, чтобы ты ошибался. — Менкаура кивком указал на перепуганных узников, державшихся за Азеком и автоматоном. Демон поддерживал вокруг них низкоуровневый кин-щит, но чары рассеивались так же стремительно, как Афоргомон наводил их. Причин происходящего Ариман не понимал.
— Прости, брат, — отозвался Азек. Летевший в него сплошной заряд обратился в струйку пара, которая зашипела на металле наплечника, и воин пригнулся. — Новая битва с Волками изменила пропорцию моих соков, пробудив меланхолию.
— Странно.
— Почему?
— В наших братьях преобладает холерический настрой, но в тебе я вижу обратное.
— Волны Великого Океана по-разному разбиваются о берега каждой из душ, — ответил Ариман. — Сейчас эфирный прилив обрушивается на эту тюрьму с такой силой, будто жаждет уничтожить то, что столь долго сдерживало его.
— Ты приписываешь злой умысел измерению, не обладающему разумом, — указал Менкаура.
— Так, поэтическая вольность.
— Как же вы оба наивны,  — вмешался Афоргомон. Ёкай постучал себя пальцем по груди, где под резными спиралями оберегов светилась чернотой сущность демона. — С того дня, как один человек впервые проломил череп другого камнем, люди засеивали варп семенами и злого умысла, и разума. 
Азек подавил желание схватить автоматона и выбросить за край галереи. Тварь почуяла ненависть воина и рассмеялась, словно провоцируя его.
Тонкие, как карандаш, лучи волкитной энергии вонзились в кладку над ними. Ариман отошел в сторону, подальше от летящих сверху капель расплавленного камня. Он мельком взглянул на осыпающиеся перила, возле которых Солнечные Скарабеи и Оперенные бились с закованными в железо врагами. Легионерам противостояли отряды насекомообразных роботов с конечностями-крюками и выпуклыми глазами, а также летающие кибернетические воины-трэллы.
Воздух дрожал, будто мираж в пустыне: его искажали кин-щиты краткосрочного действия и пузыри перегретого кислорода. Неприятели обменивались болт-снарядами, высокомощными волкитными пучками и разветвленными молниевыми разрядами; казалось, идет свирепая битва между двумя жилблоками города-улья.
Под прикрытием товарищей Онурис Гекс и его Тайные Скарабеи кромсали пол галереи светящимися кин-клинками. В первой, неописуемо жестокой рукопашной стычке и в продолжающейся перестрелке уже погибли одиннадцать воинов Тысячи Сынов. Вероятно, еще многие братья не переживут эту вылазку.
— Есть что-нибудь от Игниса? — спросил Менкаура.
— Ничего.
— Значит, деремся?  — поинтересовался демон.
— Нет, спасаемся.
— Но вы превосходите врага в численности и варп-мастерстве,  — возразил ёкай. — Ты же понимаешь, что вы способны перебить все живое на станции. 
— Может, и так, но тогда эти смертные наверняка погибнут, — указал Азек. — Мы не нашли Каллимака, однако они — важное звено цепочки, и я не пожертвую ими ради мести и утоления жажды сражений.
Менкаура кивнул.
— Тогда мы…
Закончить фразу ему не довелось.
Кин-щиты Клинков Анкауры рухнули с оглушительным хлопком вытесненного воздуха. По коридору промчались клубы леденящего тумана, и за ними пришли дикие создания.
Беспощадные убийцы с самыми холодными сердцами на свете.

В разум Санахта с ревом ворвался неистовый шквал агрессии, рожденный кроваво-красными волчьими рассудками, и легионер пошатнулся. Следом на них с Люцием стремительно обрушилась метель; вскинув руку, атенеец прикрыл визор от твердых, как алмаз, льдинок.
Мечники шагнули в разные стороны, освобождая друг другу место для боя.
На крыльях бури к ним мчались воющие создания — темно-серые, синие, огненно-алые. Лишенные собственных личностей, они подчинялись стайному менталитету, единому рычащему сознанию, что сплачивало их ненавистью.
Когда существа рванулись в атаку, их оказалось слишком много даже для Санахта.
Смердящая псиной тварь с пеной на клыках кинулась на него и пала с рассеченным Соколом горлом. Клинок прошел через тело, неплотное, как морозный дым, и от неожиданности воин на миг потерял равновесие.
Сзади его атаковала тень с черно-багряными глазами.
Опустив плечо, Санахт вонзил Шакала в подмышку фантома, и тот с завывающим хохотом распался на куски. Тут же бок мечника обожгло болью — зазубренное копье пробило его доспехи.
— Бейтесь в открытую, чтоб вас! — выкрикнул легионер, стараясь удержаться в нужном Исчислении и отыскать в свирепом вихре отдельный разум.
Ветер протяжно заулюлюкал. Неужели буря насмехается над ним?
— Так, как бьешься ты, колдун? — произнес кто-то у плеча Санахта.
Крутнувшись на пятках, мечник взмахнул клинками крест-накрест.
Никого, только вой внутри разума. Атенеец сорвал шлем.
Нечто массивное тут же врезалось в Санахта, и противники неуклюже рухнули. Ударив наугад эфесом Шакала, отпрыск Магнуса услышал приятный хруст и звериное ворчание. В ответ враг с треском впечатал кулак в скулу мечника, расколов кость.
Над Санахтом навис воин с черными, как смоль, волосами. Пышную гриву и бороду он заплетал в косицы, пропуская их через железные и костяные кольца. Физиономия Волка больше напоминала звериную морду: с неровных острых зубов под растянутыми в усмешке губами капала алая слюна, зрачки обоих глаз — бионического и живого, с медно-красными искорками, — расширились так, что занимали почти всю склеру.
Мечник двинул неприятеля лбом в лицо.
— У Балегюра башка твердая, как Этт! — хмыкнул фенрисиец, отвечая таким же ударом. — А вот у колдуна голова мягкая.
Перед глазами Санахта сверкнула ослепительная вспышка; ему померещилось, что кусок черепа вдавился в мозг. Острая боль парализовала мечника. Выронив оба клинка, он беспомощно задыхался, пока Космический Волк голыми руками сдавливал ему глотку.
Воин Магнуса неотрывно смотрел в глаза своего губителя, не понимая, как столь примитивный варвар одолел его — лучшего мечника среди Астартес, несравненного бойца. То, что Санахту выпала такая банальная смерть, казалось ему чудовищно несправедливым.
Потом раздался треск, как при разряде молнии, и Балегюр перестал ухмыляться.
Его голова откинулась назад, как у пса, которого дернули за поводок.
Здоровый глаз Волка выпучился, и Санахт увидел, что шею противника захлестнул кнут, словно змея стянула кольца. Фенрисиец вцепился в удавку, но та продолжала затягиваться омерзительными волнообразными рывками. Аркан вгрызся в плоть, между пальцев Балегюра заструилась кровь.
За спиной дикаря возник легионер без шлема, неописуемо прекрасный, будто пришедший из грез. Мечник узнал эти аристократичные черты и копну выбеленных волос, но тут же с уверенностью понял, что видит предсмертную галлюцинацию. Как еще объяснить появление здесь Фулгрима?
Самый идеальный представитель Легионес Астартес подошел к ним плавными движениями опытного убийцы.
Убийцы, знакомого Санахту.
— Нет, этого ты не убьешь, — сказал Фулгрим голосом Люция и туго натянул кнут. — Он мой.
Фенрисиец, крутнувшись на месте, вскочил, выхватил увешанный талисманами пистолет и выстрелил навскидку. Люций, оттолкнувшись ногой от стены, ударил сверху; его клинок опустился, как лезвие гильотины. Рука Балегюра упала на пол, отрубленная в локте.
Еще в воздухе Люций провел второй выпад и приземлился на три точки, отклонив меч в сторону.
Волк рухнул на колени уже без верхушки черепа выше лба. Он потянулся было к Люцию, но с грохотом повалился ничком, и его мозги вытекли на каменные плиты.
— А без театральщины нельзя? — прохрипел Санахт.
— Я ведь убил его, разве нет? — парировал Люций.
Признав его правоту, атенеец поднялся на локте. Внимательно глядя на перерожденного мечника, он лишь смутно замечал доносящиеся из-за спины Люция выстрелы, лязг стали и блеск эфирных энергий.
— Твое лицо… — произнес отпрыск Магнуса.
— Тебе нравится? — ухмыльнулся Люций. — Я планировал обнажить голову с большим эффектом, но один из чертовых зверей подобрался так близко, что сумел повредить мне шлем.
Санахт хотел что-то ответить, но резко вскинул голову, ощутив внезапный укол ментальной боли. Он почувствовал неподалеку яркий разум убийцы — рассудок, совершенно свободный от дикости Волков. Когда-то его почти разрушили годами унижений и горя, но затем отточили до гибельной остроты жизнью в аскезе и тренировками, не уступающими циклу обучения легионеров.
— Слева от тебя! — выкрикнул атенеец и выбросил руку вперед, воздействуя остатками своей мощи на изогнутый клинок, который устремился по дуге к крошечному просвету в горжете неотразимого мечника.
Легионеры обладали нечеловечески быстрыми реакциями, но этот выпад совершил истинный мастер, который выбрал кратчайший путь к цели.
Даже Люций не успел бы увернуться.
Из-за сотрясения мозга и того, что Санахт не поднялся в Исчислениях, его кин-толчок вышел слабым и лишенным фокусировки, как у послушника.
Он изменил траекторию клинка всего на три миллиметра.
Но вместо плоти Люция меч, рассыпая искры, пробороздил горжет. У сына Фулгрима расширились зрачки, и атенеец прочел в выражении его лица досаду на то, что вопрос остался без ответа.
Люций пируэтом ушел от быстрого обратного взмаха. Его клинок заблистал, блокируя поразительную серию смертоносных выпадов. Мечник закружил по коридору, парируя и блокируя удары; теперь он наслаждался состязанием.
Туман рассеился, явив Санахту того, кто осмелился выйти против Люция.
Смертный из Драконьих Народов. Мужчина был облачен в свободные, хорошо подходящие для фехтования одежды, не носил брони, что дополнительно подтверждало его умопомешательство, и бился клинком почти совершенной балансировки и плавности изгиба.
— Он кое-что умеет! — бросил Люций, отбивая идеальные выпады, любой из которых рассек бы менее одаренного мечника на куски.
— Прикончи его, не теряй время!
— Сначала преподам ему пару-тройку уроков.
Понемногу придя в себя после травмы, Санахт направил разум в высшие Исчисления и вонзил в сознание человека ментальный шип.
Мужчина покачнулся и едва успел отвести в сторону сокрушительный удар, едва не разрубивший его пополам.
— Не смей! — рявкнул Люций, бросив на атенейца злобный взгляд. — Не смей трогать его. Он мой.
Санахт извлек шип. Он узнал все, что нужно.
«Йасу Нагасена, агент Императора».
«Направлен сюда Сигиллитом с распоряжением…»
Мечник XV легиона поднялся на одно колено. Оба клинка буквально прыгнули ему в руки.
Блаженно улыбнувшись, Люций поменял хват — скопировал позу противника, который держал оружие двумя руками и наклонял вперед. Противники обменивались ударами в течение нескольких секунд — на целую вечность дольше, чем продержалось бы против мечника Фулгрима большинство оппонентов.
Но, каким бы мастерством или смелостью ни обладали смертные, дуэли между ними и легионерами всегда заканчивались одинаково. Парировав безупречный выпад, Люций повернул предплечье и, зажав меч Нагасены в локте, резко дернул; блистающий клинок аккуратно разломился надвое.
По гримасе боли на лице мужчины могло показаться, что он только что потерял первенца.
Заметив ужас Йасу, легионер рассмеялся и, вздернув смертного над полом, поднес его ближе, изучая внимательно, словно какого-то особо гениального идиота.
— Ты хорош, — сообщил мечник, — но не настолько, как тот вороненок.
Нагасена забился в хватке Люция, однако тому уже надоела игра. Сын Фулгрима не почтил врага чистой смертью, а просто бросил его за перила.
Из ледяной дымки выступил новый неприятель, но уже не одаренный человек, а воин Астартес, чей доспех цвета матовой стали едва сдерживал грандиозную мощь своего хозяина.
— Возможно, со мной будет интереснее? — произнес Дион Пром.
Его пси-капюшон вспыхнул эфирной энергией, и Санахт прозрел в разуме врага несокрушимую ментальную структуру учений Ультрамара.
— Беги, — велел он Люцию.

Псионический буран накрыл Тайных Скарабеев, и воющие Волки обрушились на них, словно древние варвары — на строй римейского легиона. Снаряды взрывались и рикошетили от брони, инеевые топоры рубили серебристо-стальные рукояти пси-клинков Сехмет.
Коридор полосовали болтерные очереди, детонирующие гранаты разлетались осколками раскаленного металла. В относительно узкой галерее воины Тысячи Сынов не могли воспользоваться перевесом в численности, но у них имелись другие, более важные преимущества.
По крайней мере, так раньше казалось Ариману.
Теперь он видел, как эфирные молнии беспомощно рассыпаются искрами, а огненные бури угасают в пасти фенрисийской метели. Отпрыски Магнуса пытались вскипятить кровь противников, но их чары расплетались, а призванные ими смертоносные кошмары рассеивались, как утренний туман.
В арьергарде Солнечные Скарабеи и Оперенные бились против визжащих автоматонов. На фланге горстка уцелевших Клинков Анкхару кин-ударами и болт-снарядами сбивала на лету скачущих бойцов-трэллов Механикума.
Стены содрогались, как при землетрясении: неприятельские корабли обстреливали комплекс залпами макропушек и рельсотронов. Где-то с исступленной яростью проревел боевой горн титана; непонятно было, союзный он или вражеский, далеко или близко от зала.
Азек своим телом прикрывал спасенных узников от свистящих осколков. Все трое истекали кровью из десятков порезов, но легионеры получали гораздо более серьезные раны.
И четверо Тайных Скарабеев уже погибли.
Вина за это лежала на Онурисе Гексе, который повел терминаторов в битву, полагаясь на обычную тактику совместного применения эфирных сил: провидческий взор для метких ударов, кин-поля для дополнительной защиты, биомантию для увеличения стойкости и направленный огонь Пирридов для выжигания всего живого.
Но их враги носили обереги от заклятий. Инеевые доспехи Волков покрывали резные символы отвержения, с пластин брони свисали талисманы — волчьи лапы, меховые амулеты и бусы, которые изготовил какой-нибудь размалеванный синей краской шаман.
Безыскусное прикрытие, но пока что действенное.
«Легионеры Тысячи Сынов вечно забывают главную доктрину Аримана».
+В первую очередь мы — Астартес, только во вторую — Псайкеры!+
Онурис мгновенно внял команде Азека и перешел от псионических атак к фехтовальным выпадам. Зацепив крюком алебарды ногу противника, Гекс дернул его на себя, и легионер слева нанес удар в неприкрытое горло фенрисийца. Другой Волк перехватил опускающийся клинок, всадил его в пол и выпустил масс-реактивный снаряд в лицевую пластину воина Сехмет.
Металл смялся от разрыва болта, но выдержал.
Однако в строю терминаторов на мгновение возник просвет.
Заметив его, фенрисиец с телом и конечностями из некрашеной стали бросился вперед, будто таран. Тайные Скарабеи отступили под сокрушительным натиском.
Волки только этого и ждали. В брешь ворвался завывающий безумец, который вертел двухклинковым валочным топором так, словно тот ничего не весил. Сверкнув холодной молнией на лезвии, оружие рассекло доспех терминатора, и другие сыны Русса ринулись в атаку.
Двое из них — один с зубчатым копьем-гарпуном, другой с льдистым мечом — вклинились в стену щитов Тысячи Сынов, и сражение превратилось в беспорядочную свалку.
Ариман заметил увенчанного бурей вожака фенрисийцев, воина с изображением черепа на шлеме. Корвид уже видел такой знак прежде и кивнул, приветствуя равного себе.
Рунный жрец указал на него, как будто заявляя права на добычу.
+Я вижу тебя, Азек Ариман,+ передал Космический Волк.
Его голос звучал, как шелест сухого ветра над суровой тундрой.
Пока двое псайкеров общались со скоростью мысли, между ними бесконечно медленно падали хлопья снега, а легионеры вокруг бились тягуче, как во сне.
+Откуда ты знаешь меня?+
+Читаю твой вюрд. Он плохо кончается.+
+Кто ты такой?+
+Бёдвар Бъярки, рунный жрец ярла Огвая Огвая Хельмшрота из Тра и кровный брат Улвурула Хеорота, прозванного Длинным Клыком.+
+Рунный жрец,+ язвительно повторил Ариман. +Я встречал одного из вас, его звали Охтхере Судьбостроитель. Он тоже говорил мне о вюрде, но теперь спит на красном снегу Просперо.+
+В тот день я почувствовал, что ты распустил его нить,+ отправил Бёдвар. + Знаешь ли ты, чем это обернулось для тебя?+
Азек мельком взглянул на свой посох. Он помнил, как сине-золотая хека через несколько секунд после смерти Охтхере потемнела до эбеновой черноты.
+С тобой я поступлю так же,+ пообещал Ариман.
+Нет, у меня иной вюрд.+
Не успел Азек ответить, как по залу разнеслись грохочущие удары, схожие со звоном громадного парламентского колокола, что сзывал членов Совета Терры в башню Гегемона. Под сводами прокатился рев обезумевшей богомашины, и связь между псиониками внезапно разорвалась.
Пробив стену, «Залголисса» шагнула на нижний этаж. Воины на верхней галерее прервали бой при виде титана: из-под панциря «Разбойника» текла смазка цвета ржавчины, он затрудненно выдыхал пары ядовитых выхлопов. Колосс издал громоподобный рык, какому позавидовали бы высшие хищники допотопных эпох, и поднял левую руку. В когтистом кулаке он сжимал массивную цепь, на конце которой висела оторванная голова «Гончей» с бронзовой отделкой брони.
Следом «Залголисса» воздела правую руку. Залязгали податчики снарядов, пневматические автозагрузчики загнали огромные снаряды в казенник гатлинг-бластера.
+В укрытие!+ гаркнул Ариман.
Подхватив Лемюэля и Камиллу, он ринулся в ближайшую камеру. Афоргомон потащил за собой другую женщину, и в тот же миг «Разбойник» открыл огонь.
Мир сотрясла адская буря оглушительных взрывов. Выпущенная титаном очередь растерзала верхний ярус, грохот ударных волн сейсмической мощи слился в единый непрерывный рев. Взметенные ураганом каменные осколки рикошетили от каждой стены. Один из них зацепил Гамона; тот вскрикнул, обливаясь кровью из раны в ноге. Азек заслонил смертного своим телом, но в камеру ворвался пламенный вихрь, который выжег и высосал обратной тягой весь кислород до последней молекулы. У троих узников началось удушье, но Ариман искусством Павонидов создал вокруг голов людей пригодную для дыхания газовую смесь.
Потом все успокоилось. Внезапно наступившая тишина оказалась не менее ошеломительной, чем безудержно яростный залп.
+Шевелитесь!+
Азек еще не отошел от сенсорной перегрузки.
+Ну же, вперед!+
+Игнис, это ты?+
+Да. Сейчас же уходите оттуда!+
Подняв Лемюэля и Камиллу с пола, Ариман заковылял к выходу. В ушах у него звенело, реальность казалась выцветшей и приглушенной. Остатки коридора затянуло пеленой токсичной пороховой гари. Перила почти исчезли, едва ли метр каменного барьера еще торчал из стены. Осторожно выбираясь из задымленных камер, воины XV легиона видели перед собой чудовищный пейзаж, какой могли сотворить только разрывы артиллерийских снарядов.
Внизу стоял «Разбойник» с вытянутой рукой. Из вентиляционных щелей на верхней части его панциря с шипением поднимались завитки голубоватых выхлопов. Азеку никак не удавалось отделаться от ощущения, что титан смотрит прямо на него.
+Где ты, Игнис?+ отправил корвид.
Исполин качнулся всем телом, словно отдавая поклон.
+Я позволил себе спроецировать мое сознание в «Залголиссу», чтобы осуществить безошибочно точный залп.+
+Ты подчинил себе титана?+
+Да, и впоследствии поплачусь за это жестокими муками, но сейчас… Ухватитесь за что-нибудь.+
Ариман хотел было спросить: «Зачем?», однако тут же понял, что задумал Игнис, и, развернувшись, шагнул обратно в камеру. «Разбойник» на нижнем этаже раскрутил кулак, и голова «Гончей» на цепи завертелась, как било старинного кистеня. Темп вращения все возрастал; наконец, титан опустил правое плечо и выбросил руку вперед.
Останки «Гончей», словно шаровой таран, обрушились на галерею с раскатистым грохотом металла о камень. Посыпавшиеся обломки раздавили горстку тех несчастных, кто еще оставался в живых на нижнем уровне.
Афоргомон все еще держал на руках незнакомую узницу. Азеку сейчас было не до сантиментов, и он не собирался спасать даже уроженку Просперо. Воин протянул демоническому ёкаю Камиллу.
— Возьми госпожу Шивани, а эту брось, — велел Ариман.
Автоматон отшвырнул женщину с Просперо и схватил Камиллу, заломив ей руку за спину.
— Нет! — закричала Шивани. — Не надо! Трон, нет! Чайя! Прошу вас, не надо! Чайя!
— Камилла! — Упавшая арестантка попыталась встать, но получила удар наотмашь от Афоргомона, распласталась на полу в углу камеры и уже не поднялась.
Азек вышел из камеры в удушливое облако пыли, что сыпалась откуда-то сверху. Быстро шагая по рушащейся галерее, воин добрался до застрявшей в стене головы «Гончей». От нее к «Разбойнику» внизу уходила туго натянутая дрожащая цепь.
Ёкай следовал за Ариманом, толкая перед собой Шивани. Камилла плакала и отбивалась.
— Пожалуйста, Азек, возьми и Чайю, — взмолился Гамон.
— Женщину с Просперо? Она спутница госпожи Шивани?
— Да.
— Она бесполезна, — ответил легионер. Вокруг него плавно опадали хлопья несгоревшего пороха, напоминавшие светляков.
— Бесполезна? — потрясенно повторил Лемюэль. Край расстрелянной галереи осыпался, сошла новая лавина обломков. — Нет бесполезных людей!
— Отчасти верно, — согласился Ариман, — но одни все же полезнее других.
Впереди воины Тысячи Сынов уже лезли к «Разбойнику» по натянутой цепи со звеньями метровой ширины и двухметровой длины. Санахт уже стоял, пригибаясь, на верхушке панциря «Залголиссы»; рядом Азек заметил легионера с лицом, не соответствующим его ауре.
Последними до импровизированного моста добрались Ариман и ёкай. Менкаура ждал их, прижимая латные перчатки к черепу «Гончей», которая скрежетала, сдвигаясь с места.
— Успехи ордена Погибели не перестают изумлять меня, — произнес адепт Корвидов сквозь сжатые зубы. Бронзовая голова вновь дернулась, кладка вокруг них раскрошилась. — Но вам лучше бы поторопиться.
Цепь вибрировала под ногами бойцов Тысячи Сынов, понемногу вытягивая останки титана из пролома, как гнилой зуб из десны.
Если бы не чары легионера, она бы уже выпала.
— Менкаура… — начал Азек, когда Афоргомон запрыгнул на мост. Создание несло Камиллу с легкостью, словно ребенка. — Тебе необязательно жертвовать собой.
— И все же я жертвую, — буркнул провидец.
— Волки и сын Жиллимана сказали бы, что подобное совершенно необходимо,  — заметил ёкай. От цепи срикошетили несколько масс-реактивных снарядов, и автоматон развернулся, прикрыв Шивани своим корпусом. Космодесантники, столпившиеся на панцире титана, ответили огнем на разрывные болты, которые проносились между «Разбойником» и галереей. Оглянувшись, Ариман увидел легионеров в запыленной броне: те на краткие мгновения выглядывали из камер, чтобы выстрелить по мосту.
— Воин Ультрамара сражается вместе с Волками?
Афоргомон кивнул.
— Да, но он далеко ушел с прежнего пути. 
Азек мысленно коснулся противников и почувствовал, как сознание рунного жреца словно бы когтями цепляется за его рассудок, подобно бешеному псу. Но среди прочих ощущалось также присутствие еще одного разума, идеально дисциплинированного. Так обучали только жителей Просперо и Пятисот Миров.
— Топор палача не ведает, куда упадет, — промолвил Азек. — Он — просто оружие, направляемое чьей-то дланью.
— Передай мне другого смертного,  — предложил ёкай, протягивая руки за Гамоном.
Ариман покачал головой.
— Нет, он останется со мной.
Убрав оружие в кобуру, Азек повернулся к Менкауре:
— Брат…
Другой корвид мотнул подбородком.
— Мое странствие по дороге судьбы заканчивается.
— Нет, ты должен…
— Я сказал, уходи! — заорал Менкаура. Через него струилась такая кин-сила, что эти слова в буквальном смысле оттолкнули Аримана.
Азек кивнул и, отвернувшись, шагнул к краю галереи. Сжав стальной хваткой запястье Лемюэля, он пригнулся, как штурмовой десантник перед запуском прыжкового ранца. И, мощно оттолкнувшись от пола, без труда перескочил на цепь.
Гамон закричал от страха — зажатый в руке воина, он раскачивался подобно маятнику на высоте пятидесяти метров над полом. Пока Азек наполовину слезал, наполовину съезжал по звеньям, вокруг них свистели болт-снаряды, но воин крепко держал Лемюэля, а тот в свою очередь прижимал к груди керамическую урну. Вражеские снаряды проносились мимо, отброшенные кин-импульсами, или сгорали на пиро-щитах, не долетев до цели.
Натяжение колоссального моста вдруг ослабло — голова поверженного титана вырвалась из стены.
«Менкаура уже погиб?»
Некогда было оборачиваться и проверять.
Ариман закачался на провисшей цепи, едва удерживая равновесие. Афоргомон спрыгнул на панцирь «Разбойника» и повернулся к воину: демонический огонь внутри ёкая вспыхнул ярче от предвкушения.
Перед внутренним взором Азека мучительно засверкали картины, открывшиеся его провидческому дару. Он пошатнулся и едва не выпустил Гамона.
…боец, взращенный в Пятистах Мирах, ведомый поистине невыносимым чувством вины. Облаченный в броню цвета стальной пыли, а не темно-синюю, он больше не зовет Жиллимана господином. Легионер знает, что бремя нового долга погубит его…
Корвид резко повернул голову в ту же секунду, как бывший Ультрамарин выпустил в их сторону призрачного воина, сотканного из пси-огня. Аватар в золотом доспехе, воплощение древних героев Макрагга, был вооружен длинным пилумом с наконечником из ослепительного эфирного света.
Фантом промчался между Ариманом и Лемюэлем, словно пылающая комета.
Варп-пламя сожгло руку Гамона вниз от локтя. Ощутив отголосок его боли, Азек подавил крик и потянулся к бывшему неофиту, сознавая, что уже опоздал.
Вопя от ужаса, Лемюэль свалился с цепи.
Голова «Гончей» дернулась в последний раз и, скрежеща сталью о камень, рухнула вниз. Ариман прыгнул, отчаянно надеясь, что достанет до края панциря «Залголиссы».
Нет, слишком далеко. Не дотянуться.
Начавшееся падение увлекало его вниз, к мертвецам.
Металлическая кисть сомкнулась на его наруче. Керамит раскололся, словно зажатый в тисках.
Подняв глаза, Ариман увидел, что его поймал Афоргомон.
— Не отпущу,  — сказал демон.

Глава 12: Первые признаки. Отдыхай и ржавей. Разбитая башня

Амон несся по волнам Великого Океана, вздымаясь на гребнях эмоций и валах беспокойных сознаний. +Вот она, жизнь в ее истинной форме!+ воскликнул Магнус, мчавшийся над ним. +Свободная от оков материального мира, ограниченная только нашим воображением.+
Примарх и его советник стремительно летели по имматериуму, блистая подобно метеорам. Воина переполняла радость: в этом царстве законы физики не имели власти, и раздробленный позвоночник не сдерживал его.
Здесь не было ничего доброго или злого, благого или дурного.
След путников пламенел, как ярчайший маяк, приманивая всевозможных тварей варпа — от стай атавистичных птицеподобных падальщиков до титанических левиафанов, само существование которых не поддавалось человеческому осмыслению.
Но странников никто не трогал.
Обитатели эмпиреев знали Циклопа и не решались досаждать ему, даже расколотому. Дерзкие порождения самой беспримесной ярости тоже уступали дорогу примарху: инстинкт выживания, пусть ослабленный, предупреждал их о гибельной угрозе.
Легионер держался рядом с отцом. Так неприкрыто сверкая в полете, они серьезно рисковали, что и очаровывало, и ужасало Амона. Да, эфирные сущности боялись Магнуса, но не его помощника.
Если он слишком далеко оторвется от Алого Короля, то сгинет.
Тонкое тело советника, сплетенное из материи грез, воплощало его идеализированное представление о самом себе. Броня воина мерцала, как прозрачный кристалл, лучась насыщенным багрянцем и расплавленным золотом.
+Ну же, Амон!+ воскликнул Циклоп и завертелся вокруг своей оси, рассыпая несущиеся по спирали сгустки вдохновения. +Отринь эту подражательную ипостась. Стань тем, кем пожелаешь, — богом в обличье смертного, крылатым духом или изменчивым огненным драконом!+
Движением мысли советник превратил себя в поток ослепительной энергии, сверхплотную двойную спираль из вращающихся шестерён, глаз и логических цепочек, более изящных, чем лучшие рассуждения величайших философов человечества. Амон осознал свою красоту, и его слезы восхищения рассыпались по небосводу эмпиреев невиданными прежде светилами.
Алый Король парил возле него в образе искрящегося феникса, чьи крылья блистали янтарем, глаза горели звездным пламенем, а сердце воплощало собой сверхновую. Мощь и интеллект Магнуса слились воедино; он воспарял на эфирных ветрах, прожигая в варпе тропу из света. Там, где сияние Циклопа просачивалось в материальный мир, людей с восприимчивым разумом посещали сказочные мечты и таинственные сны.
Путники оставили Мир Девяти Солнц далеко позади. Направляясь к месту, которое примарх назвал Планетарием, они мчались за пределами времени и пространства. В одно мгновение пилигримы совершали деяния, доступные лишь горстке одаренных личностей. Магнус и его советник прорвались сквозь варп-бури печальной красоты, скользнули по краю капризной тьмы Гибельного шторма Лоргара и преодолели медленно растущие круговороты возрожденной надежды.
Всюду царил хаос, но Амон пытался найти в нем упорядоченные последовательности. Отзываясь на его желания, Великий Океан преобразовывал себя, ткал гобелены истории из прядей забытых, памятных и невозможных событий.
Здесь, в смятении варпа, путники находили маршрут по подсказкам, кроющимся в геометрически правильных конфигурациях космических объектов, которые с идеальной синхронностью выстраивались в нескольких измерениях сразу. Перед воином и примархом возникали области пересечения реальностей и зоны благоприятных совпадений, что искушали проследить их развитие до конца. Исследуя самые дальние уголки Великого Океана вместе с отцом, Амон испытывал неописуемое упоение. Оно дурманило легионера, напоминая о славных днях, когда такие странствия происходили ежедневно.
В эмпиреях им встречались миры, сам воздух которых полнился знанием, — в их атмосфере поместились бы тексты всех томов воображаемой библиотеки Борхеса. Здесь кружили планеты сложнейшей фрактальной формы, где хватило бы поверхностей для каждого росчерка пера с начала времен. Увидев новорожденную галактику, звезды которой испускали лучи с закодированными в них тайнами Акаша, советник омылся в лучах чистейшего просвещения.
Но в конечном счете Магнус уже выбрал место для будущего Планетария — там, где Великий Океан безграничных возможностей мог влиться в физическую вселенную, где метафорическое море грез стало бы реальным. Примарх нашел мир, скрытый от посторонних взоров особым расположением галактик, подходы к которому он собирался запереть небесными замками, открывающимися только при уникальном сочетании созвездий.
+При виде подобной красоты легко забыть, что магистр войны разорвал Империум надвое,+ отправил Амон, когда они задержались, чтобы полюбоваться находкой Алого Короля. +Мысли о битвах кажутся столь далекими…+
+Да, беспредельность имматериума производит такой эффект,+ согласился Магнус. +Любые дела смертных на его фоне меркнут до полной ничтожности.+
+Но, если наши дела не отражаются на великом гобелене творения, зачем же мы так мучаемся и страдаем, пытаясь изменить ход событий?+ спросил легионер. +Хоть одно свершение в истории оказалось настолько грандиозным, что его последствия для космоса были различимы при взгляде с такой возвышенной, вселенской перспективы?+
Расплавив пламенные крылья, Циклоп-феникс устремился к разгорающемуся пожару энергий — невыносимо яркой туманности, сотканной из кричащих эмоций. Ее породила какая-то незримая катастрофа в материальном измерении.
+Амон, все мы следуем велениям лучшим аспектов наших личностей. Никто из нас не способен оставаться в стороне, когда разворачивается главная битва нашего времени. Наши братья вгрызаются друг в друга с ненавистью, какая возникает лишь из погубленной любви. Разве сумеем мы жить в мире с собой, если не попробуем смягчить нынешний кошмар?+
+Даже если не сможем повлиять на его исход?+ уточнил советник.
+А кто сказал, что мне это не удастся?+
+Некоторые назвали бы подобное заявление само-уверенным.+
+Тогда позволь спросить у тебя кое-что,+ передал Алый Король. +Представь, что ты в одиночку охранял берега Просперо, когда пришли Волки. Как бы ты поступил? Отошел бы в сторону, опустил бы руки, зная, что никак не изменишь исход вторжения?+
+Нет, я сражался бы.+
+Вот почему я не бездействую. Пусть мы осуждены, пусть наши имена и деяния останутся очерненными, пока не угаснут звезды, но, поверь, Утизаар, в любых поступках я руководствовался честью. Да, и гордостью, но неизменно…+
Магнус умолк, и Амон почувствовал дрожь, разошедшуюся от примарха по варпу. Эфирные твари тоже ощутили ее и впились в путников голодными глазами.
+Мой господин, что-то не так?+
Образ Циклопа замерцал, его пылающие крылья потускнели и угасли. Из затухающего огня возникло прежнее физическое обличье примарха. Исчез Алый Король, увиденный советником на вершине Обсидиановой Башни; создание перед Амоном было тенью того могучего воина-монарха. Цена их вояжа по имматериуму оказалась гораздо выше, чем опасался легионер.
Великий Океан таил в себе много опасностей, включая искусы, манящие путников удаляться от тел на небезопасное расстояние. Магнус и Амон, словно послушники в первом полете, недопустимо углубились в варп, пока искали нужный им мир.
Враждебные сущности во тьме подняли головы, учуяв нежданную возможность для атаки, и собрались вокруг странников, будто стервятники у свежего трупа.
+Балек?+ нерешительно, с легким беспокойством спросил примарх. +Балек Утизаар, это ты? Твоя аура как-то… изменилась.+
+Нет, мой господин, это Амон.+
+Амон из Корвидов? Зачем ты здесь? Я вызывал к себе Балека.+
Советник задержался с ответом, увидев, что по биополю Магнуса, словно яд, расползается жуткая неуверенность. Она вытекала наружу, образуя бурлящие вздутия и завихрения в эфире — первые признаки надвигающейся бури.
+Балека тут нет, мой господин,+ передал воин. +Он… он мертв.+
+Мертв? С чего ты взял? Балек жив, вот только утром я беседовал с ним в Отражающих пещерах.+
+Нет, мой господин,+ повторил легионер. Вид растерянного отца причинял ему страдание, как от удара ножом в сердце. Полная беспомощность Амона перед коварной, неуловимой болезнью примарха давила на воина сокрушительно тяжким грузом. +Не беседовали.+
Колебания расколотой души Магнуса распространялись по варпу, как кровь, пролившаяся в воду. Амон давно подозревал, что в имматериуме деградация раздробленной личности Циклопа усилится, но предполагал, что ради надежды на восстановление ее цельности стоит рискнуть.
+Да нет же, беседовал,+ возразил примарх. +Я… Это ты, Амон?+
+Верно, мой господин.+ Легионер прослезился, заметив в ауре отца страх. +Нам нужно вернуться в Обсидиановую Башню.+
+Обсидиановую Башню? Не знаю такого места,+ отрезал Магнус. +Ты говоришь загадками, Амон. Во имя Императора, объясни мне, почему Утизаар не пришел!+
Воин просто не мог открыть Циклопу правду о том, какая судьба постигла Балека Утизаара. Амон не хотел ранить отца напоминанием о том, что сам примарх своими чарами убил телепата Атенейцев, когда тот проник в его мысли. Подобная истина разрушила бы Магнуса, и хищные твари варпа безжалостно пожрали бы их обоих.
+Мы возвращаемся на Просперо,+ объявил Циклоп. +И там я разберусь, почему ты лжешь мне, Амон.+
+Мой господин, я не лгу. И на Просперо нам не вернуться.+
+Почему же?+
Легионер понял, что придется отвечать правдиво, и существа во мраке обнажили имматериальные клыки, словно заточили ножи.
+Просперо больше нет. Волки сожгли его дотла.+
Магнус словно бы взорвался горем — по всем направлениям от него понесся выброс простейшей эмоции, усиленной невообразимо могучим чувством вины и тяжким бременем знания. Эмпиреи вспыхнули, и миллионы смертных в десятках тысяч миров увидели кошмарные сны.
Эфирный огонь опалил тонкое тело Амона, и воин закричал, чувствуя, как страхи и тайны примарха выжигают клейма на его душе. Броня легионера рассыпалась пеплом, оставив его обличье из света ужасающе беззащитным. Взмыв к высшим Исчислениям, разум советника инстинктивно поднял ментальные щиты и перекрыл мучительным ощущениям доступ к вопящему сознанию.
Как только Амон подавил боль, его варп-взор пронзил завесу псионического пожара, разожженного Магнусом.
Алый Король исчез.
Легионер остался один.
И создания из тьмы набросились на него.

В Камити-Соне воцарилось нечто вроде спокойствия. Битва закончилась, шел подсчет потерь. Йасу Нагасена одиноко стоял в развалинах главной галереи камер, среди обугленных трупов заключенных. Вораксы рыскали по залу, добивая тех узников, в которых еще теплилась жизнь. Смрад горящей плоти окутывал агента плотным саваном.
Вероломные Астартес бежали, оседлав чудовищную богомашину. Никто не знал, где они скрываются: поднявшаяся ведьмовская буря не позволила сразу же погнаться за ними. Сейчас «Урсараксы» под началом Аракса прочесывали верхние уровни тюрьмы в поисках багряных колдунов.
Нагасена подошел к телу первого человека, убитого им сегодня, и, заворчав от жгучей боли в боку, опустился на колени, словно верующий в храме, готовый пасть ниц перед своим богом. Кожу над треснувшими ребрами покрывали кровоподтеки, но агент выжил, и такие травмы казались ему мелочью.
Когда прекрасный мечник с лицом примарха Фулгрима презрительно сбросил Нагасену с галереи, один из «Урсараксов» перехватил его в полете и опустил на землю.
Йасу выжил, но Сёдзики погибла.
Агент поднял ее: клинок заканчивался ровным изломом на расстоянии ладони от круглой гарды. Поднеся оружие к губам, Нагасена поцеловал блестящую сталь, повернул рукоять и всадил сломанный меч в мертвеца.
— Тебя зовут Сёдзики, что означает «честность», — произнес Йасу, кланяясь вертикально стоящему клинку. — Ты была моей добродетелью и моим бременем. Ты спасала мне душу и жизнь, и за это я благодарю тебя.
Сложив руки перед собой, Нагасена умолк и прислушался: в зале трещало пламя, догорали трупы арестантов.
— До того как обрести тебя, я был глупцом и бахвалом, человеком дурного нрава и скверных привычек. Но, когда мастер Нагамицу соединил нас, живущая в тебе праведность стала частью меня. С тех пор я не изрекал лжи и не позорил твоего имени.
Подняв голову, Йасу тихо запел на ритмичном языке родного края:

Сломанный меч, упокойся же здесь,
По рукоять во враге сокрушенном.
Новый клинок мои ножны примут,
Ты же взирай на закатное солнце,
Серп, заостренный для жатвы смертной.
Тут отдыхай и ржавей ты без грусти,
Быстрый, как молния, меч мой верный,
Что возвышал и свергал государей,
Сроднившись с рукою моей недостойной.
Прощай же навеки, носитель истины!

Закончив петь, Нагасена почувствовал, что утратил еще одну частицу души, и замок, на который он запер прежние пороки, рассыпался в прах. Клятва, однажды принесенная агентом на клинке Сёдзики, служила ему жизненным якорем и нравственным ориентиром в те времена, когда подобные качества ценились превыше всего.
Йасу ощутил чье-то присутствие; кто бы ни стоял за спиной Нагасены, ему хватило такта не вмешиваться в ритуал. Волоски на шее агента встали дыбом, и он понял, что к нему подошел Бёдвар Бъярки.
Оставив Сёдзики в трупе, Нагасена одним плавным движением выпрямился и развернулся на пятках. Рунный жрец осматривал картину бойни с безразличным видом человека, совершенно не впечатленного подобным кровопролитием.
— Починить не сможешь? — спросил фенрисиец, кивком указав на сломанный меч.
— А ты сможешь вернуть павшего брата к жизни? — огрызнулся Йасу.
Он тут же пожалел о своих словах. Волк обнажил клыки, и, если бы не властные полномочия Нагасены, агент немедленно поплатился бы головой за дерзкий ответ.
— Нет, — сказал Бъярки, — но оружие ведь не живое.
Йасу сцепил перед собой пальцы рук.
— Извини меня, Бёдвар, — произнес он. — Объятый печалью, я говорил необдуманно. Просто… просто мне казалось, что ты понимаешь, как важна для меня Сёдзики.
— Клинок был мастерской работы, — согласился легионер, положив огромную руку на плечо агенту. — Его с умением и любовью выковали из острейшей стали и драконьего дыхания. И я точно знаю, как ты относился к мечу. Но даже такое оружие порой удается восстановить.
— Только не Сёдзики, — возразил Нагасена.
— Может, да, может, нет, — отозвался Бъярки. — Но не путай клинок с его хозяином. Один сломался, другой выдержит.
— Надеюсь, ты прав, друг мой.
— Это ведомо лишь вюрду. — Фенрисиец отвернулся.
— Мне жаль, что Харр Балегюр погиб, — промолвил Йасу.
Воин помедлил и кивнул, не оборачиваясь.
— Пришел его час, — сказал Бёдвар, фаталистически пожав плечами. — Мы устроим Харру проводы, когда уберемся подальше отсюда.
— «Проводы»?
— Обряд прощания, вроде того, что ты провел для меча, — пояснил Бъярки. — Харр должен вернуться на Фенрис, но если нити судьбы уведут нас от Асахейма, то подойдет любая планета с океаном. Балегюр был из племени ваттъя — ловцов многоруких ваттердарков. Его нужно похоронить в волнах.
— Могу я присутствовать на проводах?
Бъярки оглянулся через плечо.
— Нет. — Зашагав прочь, он добавил: — Идем.
Агент последовал за рунным жрецом.
— Сестра Цезария связывалась с тобой? — поинтересовался Йасу.
— Нет, и это скверно, но мы не в ответе за нее.
Космические Волки собрались у погребального костра из горящих тел. Густой дым немного прикрывал уродства мутантов, но смотреть на них все равно не хотелось. Стая обернулась к подошедшим бойцам; судя по враждебности в запавших желтых глазах воинов, они с трудом сдерживали агрессию.
Не успел Бъярки заговорить, как к нему обратился Свафнир Раквульф:
— Позволь мне убить пленника. Надо, чтобы он ушел вместе с тенью Харра Балегюра. Каждый воин должен знать, почему вюрд перерезал его нить.
Взглянув за спину Свафниру, Нагасена увидел, что Ольгир Виддоусин держит на цепи какого-то нордафрикейца, болезненного, худого и со множественными переломами ног. У мужчины осталась только одна рука, которой он прижимал к груди обколотую керамическую урну. Нижнюю часть его лица скрывала маска позора — кляп из кожаных лент с узлами. На Волков он смотрел широко раскрытым от ужаса глазом, и Йасу отлично понимал почему.
— Лемюэль Гамон, — произнес агент, и мужчина уставился на него с безмолвной, почти безнадежной мольбой. Нагасена долго изучал труды этого летописца и знал его лицо не хуже собственного, однако за пять лет в Камити-Соне узник состарился на целых пятнадцать и лишился всего жира на когда-то округлом теле.
Подойдя к нему, Йасу опустился на одно колено и протянул руку к застежке маски.
— Неразумно, — предупредил его Бёдвар. — Ты говорил, что он — ученик Аримана. Наверняка в нем малефикарум.
— Как ему отвечать на вопросы с кляпом во рту?
Бъярки ухмыльнулся.
— Я вырву из него правду так, что нам не придется слушать порченые слова, — пообещал рунный жрец.
Пленник захныкал от страха и попытался отползти, невзирая на жуткую боль в раздробленных ногах.
— Не надо, Бёдвар, — твердо сказал Нагасена.
Пожав плечами, Бъярки забрал у Виддоусина цепь-поводок и дернул за нее, заставив Гамона поднять голову.
— Мы снимем узду, летописец, — сказал воин, — но учти: ты сдохнешь, если хотя бы набздишь колдовством.
Как только Лемюэль кивнул, Волк выпустил натянутую цепь. Узник дернулся, обломки костей в ногах заскрежетали друг о друга, и он приглушенно застонал сквозь маску.
Агент посмотрел Гамону прямо в лицо.
— Меня зовут Йасу Нагасена, — начал он. — Я хочу вынуть кляп, чтобы допросить тебя. Отвечай честно, и мы исцелим твои раны, однако имей в виду, что лгать мне чрезвычайно опасно. Кивни, если понял меня.
Лемюэль опустил подбородок. Осторожно расстегнув крепления кожаной маски, агент вытащил кляп, и летописец судорожно втянул воздух. Зрачки у него расширились от боли, на коже от испуга выступил холодный пот.
— Они забрали Камиллу, — быстро проговорил Гамон. — Прошу вас, верните ее. И еще Чайя — она в одной из камер наверху. Та штука, вроде сервитора, ударила ее. Может, убила, я не знаю… Пожалуйста, посмотрите, что с Чайей. Помогите ей…
Вскинув ладонь, Нагасена остановил лепет узника.
— Легионеры Пятнадцатого схватили госпожу Шивани?
— Да.
— А что с Махавасту Каллимаком? Его тоже увели?
Летописец исподволь взглянул на Бёдвара, и Йасу осознал: пленник боится, что ответ будет стоить ему жизни.
— Нет.
— Каллимака не забрали?
— Его здесь никогда не было.
Йасу покачался на корточках, обдумывая новую информацию. Он поднял глаза на Бъярки, затем снова повернулся к Лемюэлю.
— Насколько я понимаю, факты таковы. Ты, госпожа Шивани и Махавасту Каллимак находились на борту грузового транспорта «Киприа Селена». В системной точке Мандевилля его перехватил «Храфнкель». Мои сведения верны?
Гамон кивнул.
— Да. Нет. То есть не совсем. Чайя тоже была с нами.
— Кто такая Чайя?
— Уроженка Просперо, — объяснил летописец, и Космические Волки сплюнули, услышав название родины врага. — Они с Камиллой любили друг друга, поэтому Парвати улетела с нами. Сейчас она наверху, в галерее. Помогите ей, пожалуйста.
— Только если ты сообщишь все, что мне нужно знать, — сказал агент. — Где сейчас Каллимак? Он поднимался с вами на «Киприа Селену»?
— Да, Махавасту отправился с нами, — задыхаясь, произнес Лемюэль. Его черты словно бы застыли от постоянно усиливающейся боли. — Но мне неизвестно, что с ним произошло, клянусь вам. Нас разделили. Захватчики допрашивали нас, пока мы лежали лицом в грязи, с красной глиной во рту и на глазах. Там были воины вроде него, в кожаных масках, с желтыми очами и ледяными ножами.
Узник неудержимо расплакался.
— Они разрезали нас на куски, вскрыли наши разумы и вытащили оттуда все тайные мысли! Заставили кричать и молить о пощаде, а потом, когда закончили, бросили нас во тьме. Троном клянусь, я не знаю, что случилось с Махавасту! В тюрьме он мне не попадался.
Нагасена заглянул в полный муки глаз Лемюэля Гамона, ища там признаки обмана, но ничего не отыскал. Вздохнув, Йасу принял решение.
— Если Чайя жива, я приведу ее к тебе.
— Спасибо, — прошептал летописец, сотрясаясь от рыданий.
— В обмен на спасение ваших жизней ты поможешь мне найти Азека Аримана, — добавил агент.
— Что?! — выкрикнул Лемюэль, и надежда в его взгляде угасла. — Нет, прошу вас! С меня довольно, я не желаю приближаться к этим чудовищам! Молю вас, лучше убейте меня, но не вынуждайте снова встречаться с Ариманом!
Заворчав от нетерпения, Бъярки присел на одно колено возле Гамона, оскалил зубы в свирепой усмешке и выгнул бровь. При виде громадного Волка пленник съежился от ужаса.
— Я — Бёдвар Бъярки, рунный жрец ярла Огвая Огвая Хельмшрота из Тра и кровный брат Улвурула Хеорота, прозванного Длинным Клыком, — промолвил фенрисиец. — Скажи, смертный, кого ты сейчас боишься сильнее — меня или Азека Аримана?
— Тебя.
— А кого из нас ты ненавидишь сильнее?
— Его, — мгновенно ответил Лемюэль.
— И хочешь его смерти, йа?
— Да.
Космический Волк ухмыльнулся.
— Ну, вот и договорились. Ты поведаешь нам все, что тебе известно о багряных колдунах и о том, где их найти. Потом скажешь мне, почему враги пошли на такой риск, чтобы освободить тебя.
— Но я ничего не знаю.
— Увидим, — отозвался Бёдвар.
Выпрямившись, рунный жрец снова сплюнул, как будто запятнал себя этим обменом фразами, и повернулся к Ольгиру Виддоусйну.
— Ты разбираешься в телах смертных, — произнес Бъярки. — Проследи, чтобы он выжил, и доставь его на борт «Дорамаара».
— Будет сделано.
Ольгир нагнулся, поднял Лемюэля и буквально закинул себе на плечо. Пока космодесантник уносил летописца, тот непрерывно кричал от боли.
— Гамон говорил правду? — спросил Йасу.
— Да. Или, по крайней мере, думал так.
— Ты думаешь, кто-то повлиял на его сознание?
— Они уже не раз такое проделывали. — Бёдвар постучал пальцем по окровавленному лбу. — Чернокнижники весьма коварны. Возможно, мы не вправе доверять никому из тех, кто общался с сынами Магнуса.
— Искренне надеюсь, что ты ошибаешься, — заявил Нагасена. — У нас нет лучшего способа отыскать Тысячу Сынов.
— Может, и есть, — сказал кто-то позади них усталым голосом.
Бъярки зарычал, учуяв знакомый запах. Крутнувшись на месте, он схватился за оружие и резко выбросил свободную руку вперед. Его латную перчатку окружил ореол бледного света.
Последовав примеру рунного жреца, Йасу потянулся к Сёдзики, но нашарил только пустые ножны. Волкитный пистолет тоже пропал, однако агент уже понял, что стрелять ему не в кого.
Дион Пром подошел к ним, волоча за собой бессознательного воина в багряном доспехе, с кровавым месивом на месте лица.
— Его зовут Менкаура.

Амон втянул ртом воздух, жаркий, как в топке, и эфирная энергия обожгла ему легкие. Резко открыв глаза, советник увидел перед собой темное сердце колоссального варп-шторма, ярящегося над Обсидиановой Башней. Око бури кипело мощью имматериума.
Вокруг легионера сверкнули разветвленные молнии, и несколько разбитых шпилей рухнули с боков твердыни, рассыпаясь каскадами остекленевшего камня.
Приступ мучительной боли едва не ослепил Амона. Воин закричал, вспомнив, как его тонкое тело исступленно рвали кошмарными клыками и жуткими когтями свирепые твари эмпиреев.
Целые стаи чудовищ собрались для пира, и советник не мог биться с ними. Он едва успел сбежать в свое материальное воплощение.
Легионер хотел встать, но не сумел даже пошевелиться.
Его парализованное физическое тело находилось внутри золотого трона жизнеобеспечения. После недавней безграничной свободы полная неподвижность вновь, словно впервые, ужаснула Амона.
— Отец! — крикнул воин, но вихрь лишь захохотал в ответ.
Космодесантник закрутил головой, озираясь по сторонам, однако примарх исчез бесследно.
Он неуловимо слабо ощущал конечности и пытался пошевелить ими, напрягаясь так, что на шее вздувались жилы. Как долго длилось странствие по Великому Океану? Насколько исцелилось тело Амона в отсутствие духа?
«Недостаточно».
Буря меж тем усиливалась. Раскаты грома отразились от исполинского горного хребта, которого еще не существовало, когда советник в прошлый раз смотрел вдаль с вершины цитадели. Ураганные ветра сотрясали Обсидиановую Башню, и с ее стен падали обломки камня — громадные, будто айсберги, отколовшиеся от ледника.
Амон заставил себя перейти в нижние Исчисления, изгнать неупорядоченность спокойствием. Тело воина, пусть изломанное, по-прежнему подчинялось его командам — если не биологическим, то псионическим.
В завывающих шквалах бесновалась мощь варпа. Легионер вобрал ее в свою плоть и вновь закричал, чувствуя, как измученный организм начинает распадаться изнутри. Втолкнув кин-силу в скелет, Амон приказал себе встать на ноги. Твердыня продолжала содрогаться, разваливаясь на куски.
Медленно, очень медленно, сражаясь за каждый миллиметр, воин поднялся с трона.
— Магнус Красный! — рявкнул он в пасть шторма. — Покажись!
Шаги давались Амону ценой жутких страданий: казалось, его кости состоят из постепенно трескающегося стекла. Подавив муки, легионер прошел к центру вершины и усилием воли встал на колени. Он приложил ладонь к площадке с резными символами, надеясь отыскать какие-нибудь следы генетического прародителя.
Ничего.
Примарх покинул Обсидиановую Башню.
Выпрямившись, Амон глухо простонал от боли и осознал, что теперь даже искусство Павонидов не исправит вреда, который он сам причинил своему телу. Направив в бурю ментальный призыв, советник заковылял к осыпающемуся краю цитадели.
По всей линии горизонта алели огненные смерчи — Планета Чернокнижников пылала, охваченная хаотическими изменениями. Легионер чувствовал, как внутреннее неистовство мира окончательно выходит из-под контроля. Мощь творения сбрасывала оковы, надетые на нее разумом.
— Куда же ты ушел? — спросил Амон.
Ответа не прозвучало, но воин по-прежнему ощущал присутствие отца — далекое, слабое и безнадежно потерянное.
— Разум, лишенный цели, обречен блуждать во тьме, — произнес советник.
В ту же секунду оглушительный хруст кладки утонул в грохочущем реве турбин.
Легионер поднял глаза к небу, где его «Грозовая птица» стремительно вырвалась из силков бури, словно феникс в полете к своему последнему костру. Сделав круг над вершиной, транспортник завис перед Амоном и опустил десантную аппарель.
Стоило воину подняться на борт, как Обсидиановая Башня рухнула внутрь себя лавинами косного камня и бездушного стекла. На ее месте возникла пирамидальная груда мерцающих черных осколков — темная насмешка над всеми утратами Тысячи Сынов.
Когда «Грозовая птица» отвернула от руин цитадели Алого Короля, легионер окинул взором пейзаж безумной планеты, стараясь отыскать своего примарха.
— Я верну тебя домой, отец, — пообещал Амон.

Битва за Камити-Сону окончилась, но в ее разваливающихся недрах еще тлели угольки жестоких схваток. Под гигантскими сводами орбитальной тюрьмы ухали и ворчали стаи зверолюдей. Мстительные Сестры Безмолвия охотились на них и истребляли в свирепых стычках.
Йасу Нагасена сдержал слово и отыскал в одной из камер на верхнем ярусе женщину, внешность которой подходила под описание Лемюэля. Она выжила, но страдала от перелома челюсти и тяжелого сотрясения мозга.
Большинство узников погибли, поэтому, взяв пленников под охрану, имперцы приняли решение оставить комплекс. Пром, Нагасена и Бъярки возглавили переход отряда по полосе разрушений, отмечавшей путь «Разбойника» изменников.
Они пробирались к зоне эвакуации через расколотые ворота и коридоры с осыпавшимися каменными стенами. В тенях таились бормочущие призраки, и Бёдвар порой изрекал слова-обереги от новосозданных вигхтов Подвселенной.
Наконец Дион вывел группу к верхним посадочным отсекам. Там их ждала картина такой резни, что даже самые стойкие из имперских воинов побледнели. Повсюду среди обломков полностью разрушенной палубы лежали сотни разорванных тел: Сестры в доспехах с бронзовой отделкой, целые манипулы роботов и вражеские легионеры без гербов или иных знаков различия на латах.
Каждого из них, не разбирая врагов и друзей, убил предательский «Разбойник».
Сам титан стоял на коленях, безжизненно свесив голову на расплавленные остатки туловища. В черепе исполина мелькали всполохи жаркого голубого пламени, из разбитого корпуса лилась горящим дождем машинная кровь.
Под гигантом лежала имперская «Гончая» с раздавленными ногами; ее плазменная бласт-пушка еще светилась после финального убойного выстрела. Магос Виденс и прочие адепты Механикума сломя голову бросились через поле боя к павшей богомашине, хотя ее уже ничто бы не спасло.
Союзники последовали за ними с большей осторожностью, добивая раненых изменников и проверяя, нет ли в отсеке выживших Сестер. Вскоре имперцы установили два факта.
Среди убитых не было воинов Тысячи Сынов.
Вражеских десантных кораблей на палубе тоже не имелось.
— Антака Киваан уничтожил звездолет противника? — уточнил Пром.
— Он — Гвардеец Ворона, — сказал Йасу, и другого ответа не потребовалось.
Дион выругался.
— Значит, предатели удрали в пустоту и попытаются захватить другой транспорт! — Библиарий открыл вокс-канал к «Аретузе»: — Магос Икскюль, говорит Пром. К вам направляются десантные корабли неприятеля. Приготовьтесь к отражению абордажа.
— Абордажа? — повторил командир «Аретузы». — Пустота бурлит от ЭМИ-помех, но к нам определенно не приближаются никакие аппараты.
— Они улетели не на штурмкатерах, — раздался женский голос, наполненный болью.
Доспех сестры Цезарии от наплечников до поножей заливала кровь, нагрудник сверху донизу рассекала пробоина, а голова воительницы блестела красной влагой. Стояла Лавентура только потому, что опиралась на руку Свафнира Раквульфа.
— Ты видела, как они бежали? — спросил Нагасена.
— Враги захватили «Озирис-Пантею». — Цезария отхаркнула сгусток крови. — Прямо у нас из-под носа, вместе с грузом…
— «Озирис-Пантея»? — вмешался Дион. — Это еще что?
Лавентура хмыкнула с горькой иронией:
— Черный корабль.

Глава 13: «Озирис-Пантея». Нечто огромное и ужасное. Найди его!

Другие легионеры возненавидели Черный корабль, но Хатхор Маат нашел благословенное облегчение в отсеках-склепах под темным, как пустота, корпусом. Многослойные стены из железных пластин холодной штамповки и нуль-углепластика ослабили связь псайкера с Великим Океаном, и его восставшая плоть присмирела.
Пока Хатхору удавалось сдерживать бунт тела чарами Павонидов, однако рано или поздно все откроется… и что тогда?
Столь опрометчивая мысль побудила его пальцы зашевелиться. Маат хлопнул по металлической переборке с такой силой, что в ней появилась вмятина. Он уже сотню раз ломал себе кисти, но, даже залив латные перчатки кровью, ничего не добился. Ладони неизменно исцелялись и перерождались, предавая хозяина: их покрывали мутные глаза, кривые зубы или языки-присоски.
Сейчас они оставались руками Хатхора Маата, но кто знает, как долго это продлится? И когда мятеж плоти распространится на весь организм?
Уже скоро, но, возможно, Маату хватит времени.
Здесь, в недрах Черного корабля, стены и палубу покрывали грубые, прямолинейные обереги. Не настолько мощные, чтобы лишить чернокнижника Тысячи Сынов его умений, но вполне способные держать несчастных псиоников в трюмах.
Нижний транзитный коридор «Озирис-Пантеи», частично освещенный мигающими люмен-полосами, тянулся на километр по прямой линии. По обеим его сторонам располагались камеры с пси-защитой, закрытые секционными ставнями. Звездолет перевозил живой груз из ведьм, мутантов и колдунов; Толбек хотел вышвырнуть их всех в пустоту, однако Ариман решил, что для псайкеров еще найдется применение.
Разумеется, звезда Азека клонилась к закату после провала в космической тюрьме. Погибли десятки воинов кабала, а спасти удалось только женщину-летописца с незначительной ментальной силой. Каллимака они не нашли, и Ариман даже умудрился потерять бывшего послушника, которого захватили Волки.
Главный библиарий редко приходил в ярость, но после незаметного побега на Черном корабле он бесновался уже несколько дней. До налета на станцию Азек был совершенно уверен, что найдет там один из осколков примарха.
Ариман уже четверо суток не выходил из каюты, где заперся с Афоргомоном и «Книгой Магнуса»: корвид старался определить, куда им плыть дальше. И, пока воины ждали распоряжений, плоть Хатхора Маата злоумышляла против него.
Следуя по коридору, он подмечал угловатые символы-коды, начерченные мелом на ставнях камер. Сестры Безмолвия прекрасно понимали, что в словах таится сила, поэтому обозначали степени угрозы, пси-ранги, процент заполнения и вероятный коэффициент выживаемости только примитивными пиктограммами.
Через полкилометра пути Хатхор увидел поврежденный ставень с именно той комбинацией обозначений, которую он искал. Набор символов указывал, что здесь содержатся опасные мутанты. Поднявшись в четвертое Исчисление, Маат заметил в нижнем углу секционной двери недавно вырезанный сигил, почти скрытый за направляющим желобом.
— Тутмос, — заинтригованно произнес воин.
Он для проверки дернул за цепь ставня и не удивился, когда створка с лязгом поехала вверх. Изнутри хлынула волна ментальной боли; Хатхор отшатнулся, почуяв зловоние человеческих отходов и безумия. С неохотой он поднял дверь до упора.
Прерывистый свет из коридора проникал во тьму грузового трюма только на десять метров. Дальше начинался почти осязаемый мрак, непроницаемая угольно-черная стена. Вдоль переборок сидели примерно девяносто смертных, закутавшихся в длинные покрывала. Когда Маат вошел, все они отвели взгляд; в их позах читалась униженная покорность.
Опустив глаза, Хатхор увидел на пороге еще несколько защитных сигилов магистра Тутмоса. Здесь их уже не пытались спрятать.
— Кто-то не хочет, чтобы посторонние узнали о происходящем здесь. — Голос легионера звучал так громко, что по отсеку раскатилось эхо. — Почему?
Из темноты выступил мечник со снежно-белыми волосами и лицом, которое Маат сделал прекрасным.
— Люций? — удивился павонид. — Что привело тебя сюда?
— Увидишь, — сказал сын Фулгрима. — Обещаю, тебе понравится.
— Я знаю, что ты не мог начертить Знак Тутмоса, — сказал Хатхор. Он расширил зону восприятия, но ощутил только новые очаги боли, телесной и духовной. — Так кто же еще здесь?
— Тот, кто способен помочь тебе,  — ответил Афоргомон, возникая из мрака. При его появлении узники корабля вжались в стены. Заметив их ужас, Люций ухмыльнулся, и даже красота Фулгрима не скрыла гнусности воина.
— Помочь в чем?
— Ну же, тут нас никто не услышит,  — произнес демон, подойдя ближе. — Тебе не нужно утаивать свою патологию. 
— Нет у меня никакой «патологии».
Как только автоматон вышел на свет, Маат понял, что на его эмалированном корпусе прибавилось меток: звезд из перекрывающихся стрел, по-змеиному извилистых спиралей, что притягивали взор, и формул, написанных исключительно иррациональными числами. Эфирное пламя в яйцеобразном черепе ёкая мерцало, словно искажаясь в треснувшей линзе.
— Знаешь, на секунду мне отчетливо показалось, что у тебя в голове пылают два огня.
— Ты ошибаешься,  — возразил Афоргомон.
— А ты лжешь.
— Как и ты. 
Хатхор Маат развернулся на пятках.
— Все, я ухожу.
— Подожди, — вмешался Люций. Мечник грубо поднял с пола испуганного юношу в лохмотьях, симпатичного по меркам смертных. — Выслушай эту штуку. Я знаю, на что способен демон; у него впечатляющий дар.
Обернувшись, Хатхор с сожалением взглянул на Люция.
— Ты что же, теперь на побегушках у «этой штуки»? — поинтересовался Маат и усмехнулся, видя, как помрачнел мечник. Тот крепче сжал пальцы, и подросток захныкал в его хватке.
— Ты оказал мне услугу, — напомнил Люций. — Я возвращаю долг.
— Как?
— Смотри, — велел мечник. Сорвав с узника тряпье, воин передал его автоматону. — Потом решишь, уходить или нет.
Хатхор скривился: красивым у юноши было только лицо. Его тело покрывали шишковатые хрящи и вздувшиеся наросты, симптомы какого-то недуга обычных людей.
Потом одна из опухолей зашевелилась.
Над грудью паренька поднялась уродливая голова, в разбухших глазницах которой вращались незрячие слезящиеся буркалы. Другие кисты оказались бесформенными конечностями или органами чувств на разных стадиях неестественного развития.
Афоргомон провел по ним металлизированными руками, как будто извлекал сведения о жизни узника из структуры его плоти.
— Это Дориан,  — начал демон, приложив ладонь к колеблющемуся животу юноши. — На тринадцатую годовщину своего прихода в бытие он впервые уловил мысли окружающих. Сначала потекла струйка шепотков — случайное раздумье там, истовое желание здесь, но вскоре она усилилась до оглушительно ревущего потока. 
Ёкай зажал пареньку уши.
— Можешь представить, каково это — внимать каждой глупой мыслишке и бездумному бормотанию в тупых головах смертных? Бедный Дориан ничего не знал о братстве Атенейцев, не понимал, что с ним творится. Думаю, он немножко сошел с ума, но… с людьми точно не скажешь. Чем больше слышал мальчик, тем заметнее перерождалось его тело, и однажды происходящее с ним открылось. Сородичи, конечно же, испугались способностей Дориана и донесли о нем ведьмознатцам. Когда Безмолвное Сестринство пришло за юношей, он уже превратился в настоящее чудище. 
— Лучше бы мать вытравила его из лона, — произнес Хатхор Маат, с отвращением взирая на уродства Дориана. — Таких монстров и тех, кто их породил, ждут одни лишь страдания.
— Возможно,  — сказал демон, — но не обязательно. 
Погрузив кисть в живот паренька, Афоргомон сжал и повернул кулак. Дориан завопил и попробовал вырваться, но ёкай держал его крепко. Из тела автоматона хлынула беспримесная энергия варпа; проникнув в юношу до мозга костей, она разрушила кошмарные искажения плоти.
Гротескные опухоли и жуткие выросты рассосались один за другим, и скверна мутации покинула мальчика. Однако за исцеление пришлось заплатить.
Дориан избавился от безобразия, но с ним ушли молодость и красота. Узник одряхлел и высох: его тело очистилось от порчи ценой утраты всех жизненных сил. Он испустил дух, и, когда ёкай разжал хватку, на палубу рухнул обтянутый кожей скелет.
— Ариман заявляет, что справится с перерождением плоти, но он лжет,  — заключил Афоргомон. — Такое подвластно лишь мне. 
Рассмеявшись, Хатхор Маат указал на груду мощей.
— Твой метод не годится, — заявил воин. — Я найду иной способ.
— Ах, это?  — отозвался демон. — Просто демонстрация моих умений. Я покажу тебе, как использовать смертных в качестве гомункулов, живых хранилищ для жутких проявлений твоей хвори. Благодаря моим знаниям ты снова станешь цельным. 
— И чего же мне будут стоить твои знания? — уточнил павонид.
— О, сущей мелочи,  — пообещал ёкай.

Менкауру содержали на самой незначительной из взлетных палуб «Аретузы». Облаченный только в простой балахон для тренировок, он стоял, разведя в стороны увитые мышцами руки. Туго натянутые адамантиевые цепи приковывали пленника к двум крепежным кольцам, предназначенным для фиксации сверхтяжелых боевых танков. Еще десяток цепей отходили от надетого на воина нуль-ошейника с резными оберегами.
Сняв с Менкауры шлем сенсорной депривации, сестра Цезария встала позади легионера и направила ему в затылок мелта-пистолет. Окружавшие их вораксы активировали молниевые орудия и ударили себя плоскостями силовых клинков по грудным отделам. Над головами присутствующих носились сервочерепа, которые записывали изображение и звук пиктерами и вокс-ворами.
Колдун быстро заморгал, ослепленный яркими прожекторами, и болезненно вздохнул — энергия, излучаемая парией, лишила его псайкерского дара.
Дион и Бёдвар наблюдали за тем, как чернокнижник озирается по сторонам, изучая спартанскую обстановку палубы, ее автоматические орудийные установки и боевых роботов. Опустив взгляд, Менкаура прищелкнул языком: Бъярки разложил вокруг его ступней птичьи черепа, кости животных, меховые талисманы и племенные амулеты.
— Серьезно? — поинтересовался узник.
— Осторожность не повредит, — влажно рыкнул фенрисиец.
Сын Магнуса хотел обернуться к Лавентуре, но ошейник и цепи не позволили ему даже взглянуть на парию через плечо.
— Из-за ее мутации вы в той же мере, что и я, лишены связи с Великим Океаном, — произнес Менкаура, — но, учитывая тему нашей беседы, это, вероятно, к лучшему.
— Зачем воины Тысячи Сынов прибыли в Камити-Сону? — начал допрос Пром.
Чернокнижник внимательно посмотрел на него. Хотя дар пленника ослаб, под его испытующим взором у Диона забегали по коже мурашки. Он ждал, что ощутит в Менкауре ненависть или желание отомстить Космическому Волку, но корвид казался совершенно спокойным.
— Сразу к делу, без многословия, прямолинейно, просто и эффективно — как и все, что связано с Тринадцатым, — прокомментировал Менкаура. — Скажи мне, главный библиарий Пром, почему ты отказался от цветов примарха Жиллимана? А ты, Бёдвар Бъярки, рунный жрец Тра, как относишься к тому, что больше не увидишь Фенрис?
— Откуда он знает вас обоих? — требовательно спросила Цезария.
— Он — один из их готи, — ответил рунный жрец. — Тех, кто читают еще не прожитый вюрд.
— Мы называем себя корвидами, — вставил колдун.
— Но мое имя известно ему по другой причине, — сказал Дион.
Бёдвар покосился на него с таким видом, что бывший Ультрамарин вспомнил: порой Волки исполняют обязанности палачей Астартес.
— Ты не рассказал им, что участвовал в Никейском Совете? — широко ухмыльнулся Менкаура. — Не поведал про то, как выступал в защиту Алого Короля?
Бъярки повернулся к соратнику.
— Это правда?
— Да, — кивнул тот.
— Именно так, Пром поддержал Таргутая Есугэя из Белых Шрамов и других братьев по Библиариуму, — продолжил чернокнижник, наслаждаясь моментом разоблачения. — Услышав речь, в которой ты требовал не наказывать нас, я преисполнился гордости.
— Может, тебя приковать рядом с ним? — спросил Бёдвар у Диона.
— Ну, попробуй.
Рунный жрец посмотрел Прому в глаза, и тот встретил суровый взгляд Волка. Пауза затянулась, но затем Бъярки медленно кивнул.
— Ты понял свою ошибку и постарался ее исправить. Кроме того, Магнус обманул великое множество людей поумнее тебя.
Стараясь не обижаться на небрежно брошенное оскорбление, Дион снова повернулся к Менкауре.
— Зачем воины Тысячи Сынов прибыли в Камити-Сону? — повторил он.
Вздохнув, корвид покачал головой.
— Говори! — приказал Бёдвар. Подступив вплотную, он ударил пленника кулаком в лицо.
Хрустнули кости, зубы со стуком рассыпались по палубе.
Менкаура поперхнулся и обильно сплюнул кровью.
— Если ты собираешься задавать вопросы, на которые уже знаешь ответ, то твой Волк прикончит меня раньше, чем ты услышишь что-то полезное.
— Отвечай на вопрос! — велел Пром.
— За тем же, зачем и вы! — резко произнес Менкаура. — Найти Махавасту Каллимака, бывшего писца Магнуса Красного.
— Для чего?
Склонив голову набок, колдун перевел взгляд с Диона на Бъярки.
— Так вам еще не известно… — пробормотал он себе под нос.
— Что именно? — вмешался Бёдвар.
— Скажи, магистр Пром, зачем туда прибыли вы?
— Чтобы остановить вас.
Чернокнижник горько усмехнулся, что прозвучало нелепо из уст человека, скованного цепями и нуль-ошейником.
— Вы ничего не понимаете, верно? Вы отправились туда, исполняя команду, а не потому, что догадались, в чем дело. Разве вам неясно, что самый главный вопрос всегда звучит одинаково: «Почему?» Все прочие — «что?», «когда?», «как?» — просто мишура. Обязательно спрашивайте: «Почему?»
Корвид посмотрел на Бъярки.
— Ответь, рунный жрец, знаешь ли ты вообще, почему вас отправили на Просперо? Представляешь ли, почему вы истребили мой легион?
Дион заметил, что теперь Менкаура испытывает настоящие эмоции — подвластные рассудку, поглощенному раздумьями о возможных вариантах будущего, но тем не менее. При этом колдун не чувствовал ненависти к врагам, только досаду наставника, ученик которого никак не ухватит вроде бы очевидную концепцию.
— Малефикарум, — произнес Бёдвар.
— И всё? — злобно бросил провидец, когда фенрисиец не стал продолжать. — Вот так ты обосновываешь сожжение планеты и убийство всех ее жителей? Одним словом?!
— Главной проблемой твоего легиона всегда было многословие, — парировал фенрисиец.
Менкаура взглянул на Прома так, словно ожидал увидеть, что воин настолько же ошеломлен кратким доводом Бъярки в пользу геноцида целого мира.
— Тебе нужно нечто большее? — спросил Дион. — Понимаю тебя. Мне тоже требуется узнать, почему происходят некоторые события, поэтому один раз я сыграю роль оратора. Я назову тебе истинную причину гибели твоего легиона. Вы сгинули, потому что ваш господин нарушил клятву, данную Императору, и решил, что это сойдет ему с рук. Ваш повелитель и наставник посмотрел в глаза своему сеньору и солгал Ему. Солгал всем нам.
Повернувшись к Бёдвару, бывший Ультрамарин продолжил:
— И знаешь почему? Можешь догадаться, как он объяснял и оправдывал такой поступок? Учти, Магнус даже не отрицал, что странствовал по запретным краям. Нет, он гордо отстаивал правильность своих деяний, говоря: «Все в порядке, все просто превосходно — мне ведь лучше знать». Вот все его доводы и отговорки — ему лучше знать.
Ему лучше знать, потому что он так эрудирован, так ментально развит, так безупречно разбирается в сложных космологических нюансах чародейских искусств. Ему лучше знать, потому что Магнус просвещеннее всех, а мы недостаточно развиты, чтобы узреть истину. Мы не видим Вселенную так, как он, не воспринимаем нюансы ее существования. Мы слишком тупы, чтобы понять общее положение дел!
Пром отступил на шаг и развел руками, нарочито изображая благостное смирение и великодушие.
— Но все правильно. Ему лучше знать. Он настолько многоумен, что готов узнавать все за нас, а нам нужно лишь верить, что ему ведома истина. В общем и целом он говорит следующее: «Я разбираюсь в этом лучше, чем кто-либо из вас, включая Императора». Императора, который приказал ему остановиться. Он вынес прямой запрет, но… Магнусу было лучше знать!
Прервав диатрибу, Дион опустил голову и медленно кивнул.
— Хуже всего здесь то, что он, возможно, прав. Возможно, Магнусу действительно лучше знать. Не зря ведь утверждают, что ему с рождения предначертано видеть дальше, чем всем нам. Но мы верим только сотворившему нас Императору, с которым никто не сравнится в могуществе. Он понимает, насколько мрачен, адски чудовищен и вековечен Имматериум; если Он говорит, что есть места, где даже Ему опасно появляться, и есть шаги, которые даже Ему опасно предпринимать, с этим должны согласиться мы все. Любой из нас.
Взглянув на Бъярки, сын Жиллимана с удивлением заметил в глазах рунного жреца искреннее сожаление. Волки были кровавой дланью Императора, своего рода ручными чудовищами, и многие видели в них только дикарей: боялись топора, не замечая скрытого кинжала.
Пром снова обратился к Менкауре.
— Вы хоть раз задумывались, что там, вовне, может оказаться нечто иное? — спросил он, и риторическим его вопрос не был. Диона по-настоящему интересовал ответ. — Неужели вы не представляли, что в темных, безумных глубинах варпа таится некий… малефикарум? Нечто, наблюдающее за вами и шепчущее: «Вот так, любители, барахтайтесь дальше, не сомневайтесь, что у вас все под контролем… Верьте, что вам лучше знать».
Бывший Ультрамарин вдруг понял, что стискивает и разжимает кулаки в ритме своего пульса.
— Воины Пятнадцатого играли с огнем, не заботясь, что в итоге обожгутся не только они. Вас вразумляли и предупреждали. Вам запрещали. Вы не слушали и не собирались. Поэтому вас потребовалось осадить. Спасти от самих себя.
Библиарий развернулся к Бёдвару, который по-новому взглянул на него.
— И, если необходима акция таких масштабов против целого легиона, ее должны проводить самые беспорочные и смертоносные воины в нашем распоряжении. Здесь нужно быстрое, чистое, тотальное истребление: удар острейшим оружием в вернейшей руке, которую направляет безжалостная решимость, рожденная в самом бесстрашном сердце. Убить легион — немалое дело; для него требуются безотказные палачи, свободные от колебаний. Такие, что никогда не позволяют сомнениям удержать их от исполнения приговора.
Пром отошел от колдуна.
— Вот почему Шестой спустили с цепи, — заключил он. — Вот почему вы погибли.
Менкаура размеренно покачал головой.
— Вы не представляете, как жестоко вас всех обманули. — Лицо корвида выражало лишь скорбь об упущенных возможностях. — Алый Король трудился на благо всего человечества. Магнус надеялся, что с его помощью смертные отведут взор от теней, пляшущих на стене пещеры, и увидят всё, что видит он; познают то, что знает он. Столько крови пролилось из-за непонимания… Я спрашиваю себя, могло ли все сложиться иначе?
— Вюрд ведет нас, куда пожелает, — сказал Бъярки. К удивлению Диона, фенрисиец шагнул к пленнику и положил руку ему на плечо. — Порой свершения могучих героев немного преобразуют его, но что остается нам? Мы — листья, взметаемые их порывами. И любой, кто способен прозревать вюрд, благословлен и проклят, ибо знает, что не в силах ничего изменить.
— Я не приемлю таких идей, — произнес Менкаура. — Тот, кто видит будущее, обретает силу поменять его.
— Но, если твое видение не сбудется, что же тогда тебе открылось? — поинтересовался Бёдвар. — Сам Фенрис учит нас, что грядущее не предопределено. Прочные земли с глубокими корнями вдруг тонут в океане, тогда как крошечные скалы, едва скрепленные с сердцем мира, стоят на протяжении сотни Великих Лет. Мы способны замечать лишь предупреждения — темные пути, каких лучше избегать. Так скажи мне, Менкаура с Просперо, при виде какой дороги ты направился в Камити-Сону?
Чернокнижник вздохнул.
— Согласно учениям Корвидов, возможен любой вариант судьбы, а каждое наше деяние подобно маленькому порогу в безбрежной реке. Но даже крошечный камень со временем способен повлиять на ее течение. Вот почему я пришел к вам.
— Пришел к нам? — повторил Дион. — Тебя захватили в плен.
— Да, — согласился Менкаура. — Я сдался в надежде, что мой поступок окажется порогом, который изменит течение реки. Вы хотите знать, почему мы прибыли в Камити-Сону? Я скажу вам то, что вы должны услышать, — то, что я увидел и скрыл даже от моих братьев.
— Что именно? — спросил Пром.
— Вы были правы, когда сжигали Просперо, — выговорил корвид, — хотя исходили из неверных соображений. Вы атаковали Магнуса за то, что он уже совершил, но вам следовало убить примарха за то, что он сделает в будущем.
— О чем ты?
— Никто из нас не подозревал, насколько тяжкую рану Русс нанес Алому Королю, сокрушив его о колено. Душа моего отца разбилась на осколки, разлетевшиеся по космосу. Сейчас Азек Ариман пытается воссоединить их, чтобы вернуть примарху былое величие, но мне открылось, во что превратится Магнус в случае успеха…
— Во что же? — нарушил молчание Бъярки.
— В нечто огромное и ужасное. — Менкаура заговорил с лихорадочной поспешностью, словно у него истекало время. — Он станет могущественнее, чем вы можете вообразить. В огне его перерождения сгорят дотла и рассыплются прахом те крупицы хорошего, что еще остаются в душах Тысячи Сынов. Циклоп возвысится на вершине темной пирамиды из закопченного стекла и золотых шестерен, и все сущее в пределах Великого Океана подчинится ему. И новый Магнус, глухой к велениям совести или сострадания, наконец сделает выбор между светом и тьмой.
— Почему ты рассказываешь нам все это? — уточнил Дион.
— Потому что вы должны остановить его.

Горизонт почернел от столпов дыма и копоти. Токсичный смог над воспламенившимися реками углеводородного сырья и химикатов опалял глотки и жег глаза. Густой ядовитый туман, смертельный для любого человека, сотворили сами люди — защитники нефтеперегонных комплексов запалили их, чтобы не отдавать имперским войскам. 
В факелах чудовищно жаркого огня плавились титаны, неподвижные, словно исполинские статуи. Они замерли в тот миг, когда в подземных хранилищах прометия детонировали сейсмические мины, — Камилла ощущала страдания и ужас экипажей, заживо сгорающих в стоячих гробах без надежды на спасение. 
Колоссальные трубопроводы сминались и лопались, извергая миллионы, литров пожароопасных смесей. Топливные резервуары с грохотом взрывались, выбрасывая грибовидные облака пламени. Траки бронетехники размягчались от жара, и водители вслепую тыкались между пылающими зданиями в поисках выхода, но находили только огонь и смерть. Крылатые машины-копьеносцы, затянутые к земле термальными вихрями, проносились по спирали среди руин; раскаленные докрасна турбины разлетались осколками, как фосфексные бомбы воздушного подрыва. 
Шивани скользила в загустелом воздухе, словно призрак: чувствовала жар пламени, вдыхала едкие пары, но оставалась невредимой. 
Ее окружали кошмары наяву, и Камилла не сдерживала слез. 
Она видела солдат, объятых пламенем с головы до ног. Броня прикипала к их телам, плоть растекалась, как воск, кости трескались от перегрева. Десять тысяч мужчин и женщин обратились в химический пепел за один обжигающий вдох. 
К счастью, затем картина адской бойни отдалилась. Шивани взмыла над полями перерабатывающих комплексов — десятками тысяч квадратных километров буровых вышек, извивистых мостков для труб, насосных станций и топливных хранилищ. С высоты огненно-дымное море показалось ей вратами в ад, придуманный древними. 

Обычно Камилла смутно узнавала представшие перед ней места, поскольку часто применяла свой дар, находясь в их руинах, но территорию пожара она никогда раньше не видела.
Способности к психометрии приносили Шивани немалую пользу, когда она служила археоисториком в ордене летописцев. Касаясь раскопанных артефактов, женщина считывала с них остаточные пси-отпечатки и мысленно переживала воспоминания их хозяев.
Раньше она решалась дотрагиваться только до различной домашней утвари: горшков, одежды, ремесленных инструментов и так далее. Никакого оружия или вещей, связанных с кровавыми делами или жуткими событиями.
Цепочка в ладонях Камиллы выглядела вполне безвредно, но по выражению глаз Азека она заранее поняла, что сеанс будет болезненным. Золотые звенья тянулись к проклятому гримуару огромных размеров, уже знакомому женщине: когда-то примарх использовал Махавасту Каллимака, словно марионетку, чтобы заполнять страницы этого тома.
«Книга Магнуса».
— Найди его, — велел Ариман, и Шивани сразу поняла, о ком речь.

Улетев прочь от пылающих полей, она помчалась на крыльях памяти над местностью, облик которой менялся вслед за ходом истории. Кровопролитные войны тысячелетиями преобразовывали израненный ландшафт. 
За морем огня Камилла разглядела военный лагерь, где располагались десятки полков Армии в странной архаичной броне, под бессчетными знаменами с орлом-и-молнией. Воздух над ними рассекали стремительные, искусно изготовленные десантные корабли в обличье хищных птиц, с носами в форме наконечника стрелы и лопастными пропеллерами на хвостовых секциях. 
Все расплывалось за пеленой расстояния и времени. 
Подобное могло происходить на любой планете Империума, но Шивани совершенно точно знала, что перед ней воспоминание о Терре. 
Правда, она не представляла, где или когда находится. Камилле не попадались знакомые ориентиры, и сама местность сильно отличалась по рельефу от ее родных краев. На юге поднимались морщинистые хребты, серовато-пыльных пиков, у горизонта на востоке и севере виднелись полосы загрязненной жижи — вероятно, остатки громадных озер или далеких океанов. 
Направившись к горам, Шивани снизилась и нырнула в расселину меж двух вершин. Ущелье выглядело так, будто возникло в результате падения какого-то исполинского объекта. Вокруг Камиллы замерцали осадочные полосы обнажившихся пород, которые последний раз видели небо миллионы лет назад, и сердце женщины забилось быстрее. Она разглядела цель своего путешествия. 
Устье пещеры на высоком узком плато. 
Тут же Шивани поняла, что ошиблась. Входом служил рукотворный трилитон: две каменные плиты стояли вертикально, третья лежала на них, как перемычка. 
Влетев в глотку горы, Камилла помчалась по тесным коридорам с лицевой кладкой и по более широким галереям, увешанным люменами в защитной сетке. Странница замечала палаты со статуями в нишах, где по кругу были расставлены чаши для жертвоприношений, но они слишком быстро проносились мимо. Казалось, воспоминание изнывает от нетерпения, желая скорее открыть Шивани свою суть. 
Что же это, усыпальница? Склеп, обнажившийся после орбитального удара? 
Камилла ворвалась в широкую пещеру с высокими сводами, где стояли гигантские скульптуры, золотые и нефритовые, с глазами из лунного камня и обсидиановыми зрачками. Миновав исполинских стражей, Шивани устремилась вниз, все дальше и дальше, к самому сердцу горы. Ее безудержный спуск закончился лишь в глубочайшем зале, шестиугольной библиотеке, вдоль стен которой, всех, кроме одной, располагались книжные полки. 
Точно в центре помещения стоял круглый рабочий стол, заваленный грудами открытых томов. За ним, спиной к Камилле, сидел чтец в багряных одеяниях с золотой отделкой. Кольчужный капюшон из серебристых чешуек лежал у него на плечах, будто снег на вершине пика. 
Незнакомец повернулся к женщине, и она увидела смуглое, царственно красивое лицо, обрамленное пышными темными волосами, что спускались до середины спины. Бороду неведомый чтец стриг коротко, за исключением участка под губами, где косица с тремя медными кольцами свешивалась до страниц книги. 
— Госпожа Шивани, — произнес он. — Добро пожаловать в библиотеку Кадма. 

Декоративные подсвечники в покоях Веледы почти не рассеивали бархатную тьму. В деревянных горшках курились благовония, из скрытых вокс-динамиков доносился неуместный здесь шум воды, журчащей по камням.
Переборки и пол каюты украшали огромные ковры с повторяющимися геометрическими узорами и закольцованными спиралями. На окутанных тенями книжных полках древние гримуары соседствовали с резными статуэтками из зеленого мыльного камня, странными и неприятными на вид.
Лемюэлю уже встречалась такая мистическая обстановка. В своем обреченном походе за эзотерическими знаниями, необходимыми для спасения жены, Гамон побывал в сотнях комнат и салонов подобного рода. Большинство из них принадлежали шарлатанам или безумцам; летописец еще не решил, к какой из двух категорий относится госпожа Веледа.
Хозяйка каюты была сморщенной худощавой карлицей, и мебель в покоях соответствовала ее размерам, что дополнительно подчеркивало контраст между Веледой и нечеловечески громадным огром, маячившим у дальней стены.
Он стоял, сложив руки на мускулистой груди, будто идол бога войны в языческом капище, и похрюкивал на каждом вдохе. Лемюэль раньше сталкивался с подобными недолюдьми, но никогда не подходил к ним так близко. От великана исходил мощный, почти невыносимый запах маслянистого пота, схожий с вонью скотного двора.
— Ямбик Сосруко есть первый мигу ты смотреть? — спросила госпожа Веледа, которая сидела, скрестив ноги, возле пары столиков из темно-красного дерева. Говорила она с сильным акцентом, и голос ее казался немыслимо глубоким для столь маленького создания.
Гамону смутно вспомнилось что-то, но пока он не стал углубляться в прошлое.
— Нет, — ответил Лемюэль. — Целые их бригады ворочали балки или дробили камни в трудовых лагерях вокруг Императорского Дворца, однако таких больших я там не видел.
— Мой сын самый большой кто угодно когда-нибудь видеть, — сообщила карлица.
— Ваш… сын? — переспросил Гамон. Слово далось ему с огромным трудом; оно пронзило летописца острым, как нож, приступом чувства вины.
— Приемный сын, — с ухмылкой произнесла госпожа Веледа, и в глазах у нее блеснули озорные искорки. — Он народился в лавине, когда горы Сагамартха и Аннапурна столкнулись много мировых эпох назад, чтобы поднять Гималазию в небеса для Императора.
— Тем лучше, — вставил Ольгир Виддоусин, слоняющийся у входа в каюту. Волк теперь повсюду сопровождал Лемюэля, что одинаково не нравилось им обоим. — Я совсем немного знаю о смертных женщинах, но даже мне ясно, что двергер помрет, если попробует родить ётуна.
— Не забывайся, Ольгир из балтов, — предупредила карлица, не поднимая головы. — Мои карты слушают. Смотри, не то положу на тебя дурной глаз.
— Картомантия… — Виддоусин сплюнул и дотронулся до амулета из мохнатой лапы, прицепленного к наплечнику. — Говорят, Ночной Призрак верит в такие штуки.
— Как и Сигиллит, — заметила госпожа Веледа. — В нем тоже сомневаешься?
Не ответив, Ольгир снова перевел взгляд на Ямбика. Вероятно, легионер представлял, какой получится схватка с мигу.
— Сядь, мэтр Гамон, — предложила гадалка. Указав на один из столиков, где стояли три хрупкие фарфоровые чашечки и чайник тончайшей работы, она добавила: — Хочешь пить?
— Нет, спасибо, — отказался Лемюэль.
— Уверен? Мэтр Нагасена одолжил мне заветный набор для чая. Досадно, если не попробуешь.
— Да, уверен, благодарю вас.
Пожав плечами, женщина разложила на пустом столике засаленные карты с загнутыми уголками.
— Иди, мы поговорим, расклад послушает.
Гамон опустился на толстый ковер и постарался удобно устроиться за слишком низким столиком. Задача усложнялась из-за отсутствия у него одной руки и наличия металлических стержней, что удерживали кости в недавно подлеченных ногах. Целебные средства смягчали телесные и духовные муки летописца, но и те, и другие по-прежнему вгрызались в края его восприятия.
Госпожа Веледа сдала еще несколько карт, и Лемюэль увидел ряд знакомых ему изображений: разбитую молнией башню, короля, пажа и мага. Перед тем как гадалка забрала козыри со стола, Гамон успел заметить зловещую улыбку скелета с косой.
— Однако ты уже видел подобную колоду раньше? — поинтересовалась карлица.
— Да, у Аримана, — подтвердил Лемюэль. — Он называл ее «Триумфы Висконти-Сфорца». Мне казалось, другой такой колоды не существует.
— Правда, — кивнула Веледа. — Та книжка дьяволовых картинок сделана для людей с золотом и властью. Эта есть колода де Жебелена, волшебника второго тысячелетия. Он считал, рисунки на картах придумали древние жрецы Гипта в «Книге Тота».
— Когда-то я искал этот том, — заметил Гамон.
— Лучше для тебя, думаю, не находить его.
Гадалка сдала новую комбинацию. Пробежав взглядом по картам, она покачала головой и убрала листки в колоду.
— Впервые де Жебелен узнал о картах в земле франков, куда их занесли катерические владыки Римея. Он подумал, что колода есть божественная, и написал о ней «Monde Primitif», которая временно погибла в кострах кардинала Танга.
— Временно погибла?
— Воины Тысячи Сынов найти копию в руинах Аккада.
— Значит, и ее нужно сжечь, — заявил Виддоусин, шагнув в каюту. Ямбик Сосруко низко заворчал, и басовитый гул отдался в позвоночнике Лемюэля.
Не обращая внимания на воина, карлица продолжила:
— Де Жебелен обнаружить мистическую связь между колодой из двадцати одного Триумфа с Шутом и древним языком ангелов из двадцати двух букв.
— Енохианским, — кивнул Гамон. — Читал в «Liber Loagaeth».
— Не в «Claves Angeliсае»?
— Так и не сумел отыскать ее.
Госпожа Веледа кивком указала на книжные полки.
— Возьми мою.
У Лемюэля отвисла челюсть. Он хотел встать, но Ольгир Виддоусин схватил его за плечо и удержал. Гамон даже не почувствовал, как Волк подошел к нему.
— Никаких книг.
— Но…
— Никаких книг, — повторил фенрисиец и надавил на ключицу Лемюэля так, чтобы тот ощутил боль.
Летописец поднял руку.
— Хорошо, никаких книг.
Ольгир своим вмешательством напомнил Гамону, что он живет под постоянным наблюдением. По сути, с ним обходились, как с пленником.
Карлица пожала плечами и как ни в чем не бывало снова сдала карты.
— Скоро потом безликий предсказатель по имени Эттейла разгадать последние тайны колоды — как заставить ее говорить, но, больше важно, заставить ее слушать.
— Карты не умеют слушать, — возразил Лемюэль.
— Нет? — Гадалка выложила на столик еще восемь листков: семь лицом вниз, один — вверх. — Тебя они уже слушают. Глянь.
Потерев плечо, на котором уже проступил синяк, летописец посмотрел на верхнюю карту. Она прежде не встречалась ему ни в одной колоде, но изображение на ней Гамон узнал сразу же.
Гигантский пик из пыльно-желтого камня. Его вершина пронзает облака яркого коричневого неба.
— Гора, пожирающая людей, — сказал Лемюэль.

Глава 14: Поход. Вдоволь Скорбей. Гора

«Сколько времени прошло?»
Первыми среди систем доспеха отказали хорологи, поэтому Амон не знал, сколько времени уже разыскивает отца на Планете Чернокнижников. Если судить по скрежету сервоприводов и ржавчине, разъедающей броню, — целые годы.
«Или я только недавно покинул развалины Обсидиановой Башни?»
Время в пределах Великого Океана текло странным образом, и многие легенды повествовали о путниках, сгинувших в темпоральном хаосе. Одни странствовали по волнам эфира лишь день, но по возвращении обнаруживали, что империи, знакомые им, уже рассыпались в прах. Другие, напротив, появлялись из имматериума за века до своего рождения и оказывались чужаками в прежде родном краю.
Заскорузлое от пыли тряпье, которым советник покрыл сбоящие доспехи, затрепетало на ледяном ветру, как только Амон вышел из руин кристаллического храма Гноф-Кеха.
До него здесь побывал Циклоп, одинокий и потерянный.
И всюду, где проходил Алый Король, начинались чудеса.
Каждый раз, когда Магнус творил заклятия, эфирные ветра разносили вести о них тем, кому хватало сил и умений понять шепот варпа. Воин шел по следам каждого из подобных слухов, мучимый не только болью в искалеченном теле, но и чувством вины. Амон сознавал, что это из-за него отец поддался безумию.
В своем, казалось, бесконечном походе легионер повидал немало великого и ужасного. Ему открывались грехи прошлого и разнообразные варианты будущей гибели; он видел картины несравненной доблести и страдал, внимая отголоскам невообразимо чудовищных деяний. Амон сражался в бессчетных битвах и повергал орды монстров, но неизменно оставался в двух шагах позади Алого Короля.
Порой в самые мрачные часы советнику казалось, что отец не хочет, чтобы его нашли. Всякий раз, когда подобные мысли всплывали из непроглядных глубин разума, воина охватывало отчаяние, но затем какой-нибудь свежий слух дарил ему новую надежду и побуждал идти вперед.
Так Амон пришел к Гноф-Кеху, младшему павониду, который прежде владел лишь немногими из чар своего братства. Теперь же ветра эмпиреев шептали о том, как он поднял из мертвых десятки тысяч древних кристаллических трупов, чтобы построить титанических размеров оссуарий из переливающегося стекла. Зефиры рассказывали, как Гноф-Кех развязал войну против братьев с Просперо, атаковав их армией неуязвимых существ — ихити, созданных изо льда и дыхания.
Стараясь не поддаваться слепой надежде, Амон счел такие известия ложными, но все же направил «Грозовую птицу» к их источнику, следуя за бормочущими ветерками. Десантный корабль, как и его хозяин, понемногу менялся в этом диковинном мире: силуэтом штурмовик уже напоминал ястреба, а манерой полета — не стремительного хищника, а терпеливого охотника.
Увидев кристаллическую костницу, легионер немедленно узнал в ней творение эфирного искусства Циклопа. Его мощь сверкала во всех отражениях и ярких, как звезды, искорках света на гранях здания.
Гноф-Кех закрыл врата перед пришельцем, поэтому советник призвал свою колоссальную силу и начал разрушать блистающую твердыню по кусочкам. Тогда из распадающейся крепости выступило многотысячное воинство ихити, но помощник примарха оскорбительно легко разделался с этими бесталанно созданными тварями. Их направляла слабая воля, и Амону не составило труда развеять чары, наделившие существ жизнью.
Пройдя через ряды рассыпающейся армии, советник заковылял к башне из чистого сапфира. Гноф-Кех попытался дать ему отпор, но, по сути, только проявил непокорность — он никак не смог бы одолеть адепта с навыками и хитроумием Амона.
Когда советник приставил ритуальный кинжал к горлу врага, тот напоследок поведал о встрече с магом в красном облачении, хранившим при себе серебряный ключ на разорванной цепочке. Чародей прятал лицо под переливчатой завесой и явно обладал невообразимым могуществом, но павонид не знал ни его имени, ни того, откуда он пришел.
Обливаясь слезами, Гноф-Кех рассказал Амону, как лгал безымянному магу о дружбе и братстве, чтобы задержать гостя у себя и раскрыть тайны его дара.
— Слепой глупец, ты ничему не научился, — произнес советник, глубже надрезав глотку неприятеля. — Ты заполучил в союзники бога, и все же я разрушил твои заклятия в одно мгновение.
— Кто это был? — с мольбой спросил павонид; при каждом слове из-под клинка, поворачивающегося в его шее, брызгала струя крови. — Я должен знать.
— Тот, кто породил нас всех.
— Нет! — Вместе с криком изо рта Гноф-Кеха вылетел глянцевито-красный сгусток пенящейся мокроты. — Я его сын… Я узнал бы его…
— Он не узнает сам себя, — возразил Амон, крепче сжав рукоять атама. — И ты — не сын Магнуса.
— Подожди… — взмолился павонид. — Он еще здесь…
— Где? — требовательно спросил советник, ослабив давление на кинжал.
— Ушел… глубже… в долину… — произнес Гноф-Кех, применяя свое жалкое искусство, чтобы остановить поток крови, хлещущей из горла. — Следует… течению… реки звезд…
Советник, не дав павониду возможности исцелить рану, резким движением разрезал ему шею до хребта и бросил труп на поживу кружащим над головой варп-скатам и многоглазым червям, которые уже вылезали из земли. При жизни Гноф-Кех был никчемным адептом, но все же его тело пропиталось эфирной энергией, и твари не стали отказываться от столь редкого мяса.
Покинув расколотую костницу, советник зашагал по тропе, змеящейся в глубь долины — мерзлого лабиринта стенающих ледников и промороженных теснин, где разносились отголоски воя вендиго.
Он ощутил, что из сокрытого сердца гор вытекает невидимая река беспримесной энергии Великого Океана. Когда мощь варпа замерцала перед глазами воина, он мгновенно понял, почему Магнус решил отыскать ее источник.
Нигде не задерживаясь, легионер болезненно хромал к упирающимся в небо вершинам. Спустя много дней, коим Амон потерял счет, он вскарабкался за облака, но боль в позвоночнике стала настолько невыносимой, что ему приходилось ползти на окровавленных ладонях и саднящих коленях. И все же он не останавливался, пока силы не оставили его.
Мерзлое плато — пороговая область, где преграды между мирами были тоньше мысли, — открылось ему как раз в ту минуту, когда он подумал о возвращении. Стеклянистую поверхность площадки, усеянную поваленными мегалитами, расчерчивали колоссальные геометрические фигуры. Нечто подобное в старину создали насканцы — вымерший народ, который неразумно жаждал привлечь к себе взоры богов.
По плато текла пенящаяся река, сиявшая в свете звезд; начало она брала в развалинах громадного дворца, неприятно знакомого Амону. Когда-то грандиозные чертоги и внушительные колоннады с течением немыслимого не-времени осыпались настолько, что прежние их очертания едва угадывались.
Река струилась по вырезанным в скале линиям — то резво и прямо, то лениво петляя. Где-то ее поток образовывал маленькие озерца, а где-то стремительно несся, вспоротый обломками кладки.
«Неужели Магнус здесь?»
Страдая от боли, советник поднялся на ноги и вдохнул полной грудью воздух, напоенный энергией. Амон заковылял по плато, чувствуя, что каждый изгиб тропы может открыть ему нечто новое, нечто непознаваемое. Фантомы иных миров мелькали на краю поля зрения, дразня Амона миллионами картин неведомых мест и эпох. Единственный неверный шаг унес бы воина за пределы всего, известного ему прежде.
«И кто знает: возможно, этот шаг уже сделан?»
— Я ищу Магнуса Красного! — воскликнул легионер, и эхо его голоса провалилось в трещины между мирами. Каких пределов достигнут слова Амона? Кто услышит их, как поступит под их влиянием? Люди создавали целые религии на основе гораздо более скромных откровений. Осознав, чем могут отозваться бездумные речи в месте, наполненном подобной мощью, советник замолчал.
Он сосредоточился на ходьбе, следя за тем, как его стопы поочередно поднимаются и вновь опускаются на твердую поверхность. Левая нога искривилась, правая твердо и уверенно отталкивалась от промерзшей скалы. В корке льда отразилось исхудалое лицо Амона: за десятилетия поисков опустошенный воин почти утратил надежду и превратился в тень себя прежнего.
«Десятилетия? Скорее века…»
Ветер принес тихий протяжный стон — или причитания?
Подняв глаза, легионер увидел, что из руин дворца выходит похоронная процессия. Создания в присыпанных пылью траурных багряных рясах, скрывающие лица под капюшонами, несли на плечах громадный одр из щитов. С каждой стороны носилки держали по семь участников скорбного хода, еще один возглавлял шествие.
У его лица парил массивный гримуар, страницы которого переворачивались сами по себе, и, пока группа шагала вдоль течения реки, ее лидер читал вслух. За процессией тянулись эфирные призраки, воплощавшие раскаяние; когда Амон захромал вперед, муки от ран впились в него с прежней яростью.
Плакальщики остановились возле крутой излучины, где над бурлящим потоком висела пелена водяной пыли. В речной пене мерцали образы иных мест и других времен — светлых краев, что не ведали войн и страданий.
Подойдя ближе, Амон понял, что на щитах покоится тело космодесантника в багряной броне с отделкой цвета слоновой кости. Руки ему скрестили на груди, поверх них возложили шлем.
— Утизаар, — произнес советник.
Существа вскинули головы, и под их клобуками легионер увидел разные лица Магнуса: бледнокожие или покрытые рубцами, отмеченные татуировками или клеймами. Объединяло созданий лишь то, что каждому из них в наказание за убийство вырвали и второй глаз. Пока слепцы оборачивались к Амону, он подступил к лидеру процессии и сдернул с него капюшон.
У воина перехватило дыхание.
Перед ним предстал Алый Король. Не ипостась, не осколок примарха, но он сам. И все же советник не заметил во взгляде отца ни проблеска узнавания, только ужас.
Нечесаная копна волос Циклопа свалялась, как у дикаря, кожа посерела: горечь потери лишила его жизненных сил. Он единственный из существ-аспектов сохранил зрение и смотрел на Амона со злобой, ошеломившей легионера.
— Отец… — начал тот.
— Ты! — рявкнул примарх, ткнув его пальцем в грудь. — Рыцарь Магнуса! Из тех, кто возомнили себя богами! Вы обещали людям просвещение, но принесли только тьму и погибель! Что за высокомерие! Что за гордыня! Как вы смели поставить себя выше всех остальных?
— Нет, всё не так…
— Я потерпел неудачу, — сказал Циклоп, и его гнев сменился усталостью, проникшей до глубины души. — Зашел слишком далеко, не послушал предостережений тех, кому было лучше знать. И погубил всех нас.
— Мой господин!.. — вскричал Амон.
Меж тем плакальщики сняли с плеч одр из щитов, готовясь спустить тело Балека Утизаара в реку.
— Никакой я не господин, — отозвался примарх, опустившись на колени у кромки воды. — Может, в прошлом я и был достойным человеком, но теперь я никто.
— Нет! — Легионер встал на колени рядом с прародителем. — Вы — Магнус Красный, повелитель Тысячи Сынов. Вы — Алый Король, мудрейший среди нас, и вы нужны нам больше, чем когда-либо. Вернитесь, пожалуйста!
Примарх взглянул Амону в глаза, и на долю секунды воин увидел в нем прежнего отца.
— Его больше нет, — сказал Магнус, указав на павшего. — Скоро мы тоже уйдем, и Вселенной будет спокойнее без нас.
Осколки Циклопа выпустили носилки, и поток унес их вместе с мертвым Утизааром. Пока легионер смотрел вслед телу, водовороты поглотили добычу и утащили ее в неизведанные пучины.
— Я убил его, — промолвил Алый Король. — Так же, как убил всех моих сыновей.
— Нет, — повторил Амон. — Вы и только вы можете спасти их.
— Раньше — да, но теперь эта задача выпала другому.
— Ариману?
Магнус поднялся, но не ответил. Плакальщики окружили советника; прочтя на их безглазых лицах свой удел, воин попытался встать, но примарх удержал его, взяв за плечи.
— Лучше нам всем без промедления покинуть сей мир, — произнес Магнус. — Сойти в забвение, пока мы не причинили еще больше вреда тем, кого любим. Пора нам умереть.
Присыпанные пылью существа обступили Амона, схватили его за руки и шею. Легионер забился, стараясь применить пси-способности, но его дар исчез, сгинул в завывающей пустоте.
— Молю, отец, вернись к нам! — прокричал советник. Слепые осколки бросили его в реку.
Воину показалось, что он пробил своим телом стену льда.
Резкое погружение в стылую воду парализовало Амона, мгновенно заморозило легкие, а течение закружило его, спеша позабавиться с новой игрушкой. Жадные руки вцепились в него снизу и потащили на дно, к мертвецам.
Посмотрев наверх сквозь бурлящий хаос воздушных пузырьков, советник увидел, что отец провожает его взглядом.
Потом все исчезло.

Ольгир Виддоусин пришел к Лемюэлю в самый темный час ночной вахты на «Дорамааре» и велел немедленно следовать за ним. Фенрисиец не извинился за поздний визит, но Гамон все равно не спал.
Сон не шел к нему, а когда летописец все же смыкал веки, ему являлись кошмары из Камити-Соны. Лемюэля посещали образы безглазых созданий, пыток и утраченных друзей, но чаще всего ему снился мальчик, чьего имени Гамон не помнил. Ребенок, который не вырос, не познал любви и теперь не давал летописцу забыть, что он — убийца.
Потерев глаз, Лемюэль неловко натянул перепачканные армейские штаны и майку.
Волк повел его с жилых палуб вниз, в инженерные отсеки.
Оттуда в трюмы, смердящие льяльными водами.
Через забытые подпалубные коридоры и сочащиеся влагой огромные трубы, где воняло затхлым воздухом, обводненным топливом и, что казалось нелепостью, домашним скотом.
Уже через пару минут Гамон совершенно потерял представление о том, в какой части звездолета они находятся. Ольгир не отвечал на его вопросы и не раскрывал, куда ведет Лемюэля, заявляя только, что летописцу пора «отработать прокорм».
За недели, прошедшие после сеанса у госпожи Веледы, Гамон общался только с воинами VI легиона. Сколько бы Лемюэль ни просил их о встрече с Чайей или Йасу Нагасеной, Волки безразлично молчали или кратко отказывали.
С другой стороны, его поочередно посетили все фенрисийцы. Воины приходили, когда им заблагорассудится; легионеров не волновало, ест Гамон или моется, бодрствует или беспокойно спит.
Если они хотели поговорить, Лемюэль обязан был слушать.
Любой из Волков садился напротив него и заводил речь о брате, которого они потеряли в Камити-Соне. Порой космодесантники рассказывали забавные истории, где почти не упоминался Харр Балегюр. Иногда звучали эпические повествования о тех или иных кампаниях, полные подробностей вроде того, какая стояла погода или что именно побудило Стаю (летописец быстро понял, что так звучало одно из самоназваний VI легиона) отправиться на войну.
Одни фенрисийцы рассуждали о сильных сторонах Харра, другие — о его слабостях. Гамон узнал, как Балегюр проходил испытания на Фенрисе и какие племенные обычаи соблюдал. Лемюэлю поведали об излюбленных боевых стилях павшего, его физической мощи и полном отсутствии чувства юмора.
Порой летописцу казалось, что Волки описывают совершенно разных людей.
Когда он сообщил об этом Раквульфу, который пришел к нему последним, Свафнир пожал плечами и произнес: «Такое верно для всех нас, разве нет? Человека определяет не только его личность, но и то, как его видят окружающие».
Сначала Гамона раздражали подобные вторжения, но вскоре он понял, что легионеры неспособны иначе выказать свое горе перед смертными. Когда Волки желали облегчить душу, их совершенно не заботили проблемы Лемюэля.
Виддоусин меж тем добрался до арки в конце радиального туннеля. Откуда-то сверху мелкой моросью падала вода; когда Ольгир пригнулся и нырнул в проход, крошечные капельки влаги забрызгали его броню и намочили меховую шкуру на плече.
Темнота снаружи поглотила Волка, и Гамон остался в одиночестве у выхода из полуосвещенного гулкого туннеля. Из полумрака за порогом доносилось ворчание и скрежет затачиваемых клинков. Запах дыма от костра боролся с металлической сыростью в воздухе.
Глубоко вздохнув, Лемюэль ощутил вкус смерти.
Летописец ждал казни с той самой минуты, как Космические Волки взяли «Киприа Селену» на абордаж и захватили ее пассажиров. Гамон рискнул оглянуться через плечо, хотя понимал, что при попытке к бегству его поймают и прикончат на месте.
— Что ж, снова ринемся в пролом, — выговорил Лемюэль.
Закрыв глаз, он шагнул под брызжущую моросью арку и почувствовал, что переступает порог не только в буквальном смысле.
Войдя во тьму, летописец заморгал, сплюнул попавшую в рот воду с химическим привкусом и вытер лицо уцелевшей рукой. В сумраке резко смердело мокрой псиной, сырым мясом и гарью. Со всех сторон раздавалось низкое, тяжелое дыхание. Уловив эти звуки, организм Гамона отреагировал, как полагалось добыче; на лбу у него выступил пот.
О размерах отсека Лемюэль не мог даже догадываться, но счел, что помещение обширное. Ему представился длинный чертог с резными деревянными стойками — опорами для закопченных балок, на которых держится потолок из досок и соломы, а с него свисают огромные бивни и прочие трофеи, взятые в океане.
На гостя обрушилась волна жара от груды вишневокрасных углей, тлеющих в яме посреди палубы. Их трепещущие отсветы смутно очерчивали силуэты в паре шагов от него.
— Ты — Лемюэль Гамон из Сангхи, рожденный седьмым сын Векеса и Екуи? — спросил Волк, в котором летописец по голосу узнал Бъярки.
— Да, — ответил он.
Тьма вздрогнула, и рунный жрец внезапно встал перед Лемюэлем — воздвигся над ним, громадный и варварский, в увешанном пушниной доспехе и волчьим черепом на голове. Глаза Бёдвара мерцали в полумраке желтыми огоньками; в руке он держал рог для питья с резным узором, заполненный вязкой жидкостью с едким запахом.
— Понимаешь, зачем мы привели тебя в наш этт?
— Не вполне, — признался Гамон. — Я думал, что вы, наверное, хотите убить меня, но теперь уже не уверен.
Бъярки ухмыльнулся, показав зубы. Они выглядели гораздо острее и опаснее, чем обычно.
— Да, я хочу убить тебя. — Фенрисиец показал нож с костяной рукояткой, покрытый голубоватым инеем, который сжимал в другой ладони. — Но у тебя иной вюрд.
— Вы должны убить меня! — вдруг заплакал Лемюэль в приступе раскаяния. — Трон, я… я… погубил его. Я заставил мать задушить ее ребенка! Я более чем заслуживаю удара кинжалом во тьме.
— Верно, — отозвался Бёдвар. — Но то было лишь первое твое убийство.
— Что? Нет!
— Я вижу, со временем ты станешь новым человеком с новым именем, и оно будет вселять ужас в тех, кто услышит его. Ты принесешь смерть целым планетам.
Гамон покачал головой.
— Нет же, я никогда…
— Таков твой вюрд. — Фаталистически пожав плечами, Бъярки провел ножом себе по ладони. Потекла кровь. — Но здесь ты не из-за этого.
— Тогда зачем я вам?
— Ты ведь летописец, так? — Подняв руку, Волк провел алыми кончиками пальцев по мокрому от слез лицу Лемюэля.
— Был им, — ответил Гамон, прикусив губу. Он чувствовал острый аромат крови рунного жреца, ощущал ее маслянистые потеки, смутно видел плавные движения в тенях…
— Тогда рассказывай летопись, — велел Бёдвар, отступив к костру.
— Какую?
— Ту, которую мы поведали тебе, — ответил Бъярки.
Он надолго приложился к рогу, после чего выплеснул остатки питья в костер. Угли взревели, будто их полили прометием, и желтые языки пламени взметнулись к сводчатому потолку.
Зал осветился на краткий миг, и Лемюэль прикрыл глаз рукой от слепящего сияния, но успел заметить, что Волки окружили его.
— Харр Балегюр был моим братом, — сказал Ольгир Виддоусин, стоявший на расстоянии ладони слева от Гамона. — Если ты опозоришь его память, я оторву тебе голову.
— Харр Балегюр был моим братом, — произнес Свафнир Раквульф, подошедший справа. — Если ты дурно отзовешься о его свершениях, я сожру твое сердце.
— Харр Балегюр был моим братом, — изрек Гирлотнир Хельблинд. — Если ты неверно опишешь его деяния, я…
— Выдернешь мне хребет? — отозвался Лемюэль. — Только обрадуюсь.
— Нет, я собирался раздробить тебе череп, но твоя идея получше. — Гирлотнир широко улыбнулся с таким видом, что летописец занервничал еще сильнее.
— Начнем же проводы, — вымолвил Бёдвар.
Фенрисийцы расступились, и Гамон увидел, зачем его привели сюда и почему воины приходили к нему с историями о Харре. Они не пытались облегчить душу; Лемюэль сглупил, приписав постчеловеческим воинам мотивы простых смертных.
В дальнем конце отсека стоял деревянный трон с высокой спинкой. На нем сидел мертвый Балегюр, военный король-варвар, облаченный в меха и снаряженный для битвы в инеисто-серые доспехи. Меч Харра, выщербленный в сражениях, лежал у него на коленях. Несмотря на линию разреза вдоль лба и сшитые веки, легионер выглядел так, словно мог сию секунду броситься в бой.
Закрыв глаз, Гамон сделал глубокий затяжной вдох и заговорил, пересказывая услышанные истории. Он ничего не пропускал, и воспоминаниям каждого воина нашлось достойное место в повествовании о павшем брате.
Летописец не умолкал, даже почувствовав мучительную боль в связках, пока не закончились проводы. Они продолжались двенадцать часов.
Завершив последнее предание, Гамон опустился на колени возле угасающих углей и поднял взгляд, желая узнать, довольны ли слушатели или намерены исполнить свои угрозы.
Но зал уже опустел.

По Великому Океану плыли семь островов из сгустившейся материи, связанные искрящей паутиной дуговых молний. Самый крупный из них, настоящую материковую плиту, покрывали засыпанные пеплом пустоши, реки магмы и утопающие в прахе руины, настолько громадные, что в прошлом их, несомненно, населяли великаны. Что до самого маленького, то он представлял собой неосвещенную обитель, которую сорвали с фундамента реальности и небрежно бросили в волны эмпиреев.
Среди других островов встречались как огненные горные хребты, вздымавшиеся из дрожащих озер варпа, так и нечто вроде колоссальных живых существ, размеры и облик которых не позволяли отнести их к какому-либо виду биологических созданий. Остальные ежесекундно пересоздавали себя — менялись так бурно и беспорядочно, что уловить их очертания удавалось лишь на мгновение.
— Семь Спящих,  — произнес Афоргомон, стоя возле окулюса. Ёкай напоминал какого-то жуткого конферансье, объявляющего о пополнении в его цирке уродов. — Как я и обещал. 
Ариман постарался сохранить спокойствие, что давалось ему все сложнее с каждым днем, проведенным на закрытой от эфира «Озирис-Пантее». Само пребывание на Черном корабле действовало воинам на нервы, и любая, даже самая добродушная фраза превращалась в смертельное оскорбление. Толбек уже подрался с Киу, многие другие находились на грани срыва.
Каждый звездоплаватель знает, что все космолеты по-своему уникальны и обладают собственной личностью. Среди них встречаются самовлюбленные, непоколебимые или безрассудные корабли, полные агрессии, перенятой у прежних капитанов.
Но в душе «Озирис-Пантеи» жил позор.
В иную эпоху ее окрестили бы «гвинейцем» — рабовладельческим судном, увозившим людей против их воли на бесконечную каторгу в чужие края. Хотя характер груза с тех пор изменился и псайкеров в трюмах ждала мучительная смерть во имя Империума, а не пожизненная работа на его неисчислимых заводах, конечный результат оставался тем же.
Черный корабль знал, что его создали для бесчестного дела, и за века страданий пропитался стыдом до мозга костей. Все системы «Озирис-Пантеи», особенно те, что контактировали с энергиями варпа, вели себя вспыльчиво и угрюмо сопротивлялись командам.
По пустым коридорам разносилось чье-то бормотание, в тенях на каждой палубе мелькали фантомы. Казалось, подобное невозможно на звездолете с такими мощными оберегами, но каждый боец в поредевшем отряде Азека верил своему чутью.
Сам Ариман со дня побега из Камити-Соны чувствовал, что призраки стоят у него за плечом. Воина безмолвно обвиняли братья, которых он мечтал спасти от перерождения, но лишь сжег своим пламенем. Хуже того — их уже набирался целый легион, гораздо больше, чем тех, кто уже рассыпался прахом и пылью в башне Азека.
Корвид старался не думать о том, что это значит, и в кои-то веки радовался ослаблению своего провидческого дара.
— Игнис? — спросил Ариман.
— Благоприятных чисел здесь нет, — отозвался нумеролог, не поднимая головы от своего пульта. Он досадливо изогнул бровь. — Я не нахожу ни евклидовых углов, ни связанных векторов. Упорядоченность данных объектов нестабильна.
— Говоря по-человечески, ты понятия не имеешь, что это за место, — подытожил Санахт, который с мрачной решимостью полировал клинок Шакала.
— Острова безопасны? — поинтересовался Азек. — Мы можем высадиться на них?
— Здесь? — вмешался Толбек. Он сжимал кулаки в латных перчатках, на кончиках пальцев вспыхивали искры. — Тут мы найдем не отца, а безумие и гибель.
Адепт Пирридов метался по мостику, словно возбужденный зверь — воин-вожак, раньше правивший стадом, а ныне выхолощенный.
— На сей раз соглашусь с тобой, Толбек, — отозвался Игнис. Магистр водил пальцами над комплексом наблюдательных приборов правого борта, как будто хотел навести порядок среди нестабильности. — Вслепую мы шагнем в какой-нибудь капкан, расставленный на нас этим существом.
— Ох уж вы, смертные,  — сказал ёкай. — Вы настолько недоверчивы, что даже мои сородичи могут вам позавидовать. Я же говорил, что острова — врата в нужное место. 
— Да, ты так говоришь, но верим мы тебе или нет — другой вопрос, — заметил Ариман. — Ты из нерожденных, и я склонен сомневаться во всех твоих речах.
— Но зачем мне лгать, Азек? 
— Причины тебе не нужны, демон, ты обманщик по природе своей, и только глупец бездумно последовал бы за тобой. Перед тем как мы ступим на этот варп-архипелаг, я должен узнать, что перед нами.
— Тебе следует понять только одно, Ариман: ты обязан высадиться,  — заявила эфирная сущность. — Единственный путь к спасению твоего отца пролегает здесь. 
— Как удачно, что именно тебе известен нужный нам маршрут.
— Азек, твой собственный отец связал меня с этим телом и отправил к тебе,  — напомнил Афоргомон. Он провел черными металлизированными пальцами по символам призыва, выгравированным на корпусе ёкая, и от визгливого скрежета у Аримана заныли зубы. — И ещё, помнишь мои слова о том, что без меня ты обречен на неудачу? 
— Еще ты называл себя скорпионом в моей постели.
Демон рассмеялся.
— Фиглярство, Азек, ничего более. Никто из нас не устоит перед шансом поиграть со смертными. 
— Зачем мы вообще слушаем эту штуковину? — бросил Хатхор Маат, который стоял в задней части мостика с таким видом, словно предпочел бы оказаться в любом другом месте. Скрестив руки на груди, он выстукивал пальцами по предплечьям тревожную дробь, как будто отбивал телеграфный код.
— Возможно, ваш повелитель видит дальше вас,  — предположил Афоргомон. — Возможно, ему открылось, каким образом я помогу спасти его. И, вероятно, он понял, что я знаю, куда вы должны попасть. 
Толбек покачал головой.
— Итак, мы пойдем за демоном, основываясь на невероятном видении смертной женщины-психометриста и надежде, что наш отец все предусмотрел. Черный день для Тысячи Сынов.
— Жаль, Менкауры тут нет, — заметил Хатхор. — Он узрел бы истину.
Ариман резко повернулся к Маату.
— Придержи язык! — рявкнул Азек, вновь горько раскаиваясь в том, что бросил старого товарища. — Мен-каура не командовал нашей экспедицией. Это бремя с самого начала лежит на мне.
— И ты просто великолепно справляешься, — съязвил в ответ павонид. — Половина группы погибла, наш величайший провидец захвачен врагом и наверняка претерпевает какие-нибудь чудовищные пытки. Если, конечно, Волки еще не убили его!
Разгорячившись, Хатхор Маат вышел к центру мостика.
— А что же мы забрали из той орбитальной богадельни? Какой грандиозный трофей показался могучему Ариману достойным возмещением за огромные потери? Смертная пророчица с совершенно нелогичными видениями. Нет, Азек, я не прикушу язык, так что слушай: ты позволил этому монстру затащить нас в край воплощенного помешательства, где мы все и сгинем!
Ариман обратился к своему пси-дару, собираясь разорвать Хатхора на куски изнутри, но понял, что энергии ему едва хватает на слабейшие чары. На переборках, пульсируя, разгорелись геометрические узоры, образованные мощными нуль-сигилами, и даже те жалкие остатки сил, что еще оставались у воина, скрылись в недрах его существа.
Он чувствовал, что за тирадой Хатхора Маата кроется нечто большее, чем обычное раздражение. Возможно, адепт Павонидов хуже других переносил давящую обстановку на борту «Озирис-Пантеи».
Черный корабль досаждал псайкерам многими способами: болезненным пчелиным гудением в черепе, горьким железистым привкусом во рту, жгучими прострелами в суставах и позвоночнике. Азек страдал от всего этого, как и другие; он немного помолчал, заставляя себя успокоиться.
— Все вы видели, что открылось госпоже Шивани, — сказал корвид. — Сожжение перерабатывающих комплексов Йеселти и библиотека Кадма. По-другому эти образы не интерпретировать. Санахт, ты находился в ее разуме и можешь подтвердить, какие воспоминания она пережила, когда взялась за цепь гримуара.
Мечник пожал плечами.
— Азек, с уверенностью могу сказать только одно: я видел то, что хотела показать смертной «Книга Магнуса».
— Так или иначе, — вмешался Толбек, — исследователи не успели по-настоящему проникнуть в ту библиотеку, потому что ее разрушили, помните? Магнус пришел в жуткую ярость, когда узнал об этом.
— Да, хорошо помню, — отозвался Ариман, выходя на открытый участок перед командирским троном. Он медленно двинулся по кругу, подчеркивая фразы ударами кулака по ладони. — Но еще я помню то, что видел в пирамиде Фотепа. Книжные полки, гнущиеся под тяжестью томов со строчками финикийского письма — алфавита, который принес в Беотию государь Кадм Путешественник.
— Ты забываешь о двух вещах, — произнес Хатхор Маат язвительным тоном человека, знающего, что его доводы положат конец дискуссии. — Во-первых, то, что она якобы видела, уже произошло. Во-вторых, произошло на Терре. Предлагаешь нам лететь за столь хрупкой надеждой в самое сердце владений Императора? Сторожевые флотилии Дорна уничтожат нас еще возле спутников Нептуна.
— Вот почему я привел вас сюда.  — Афоргомон повернулся к переливающемуся скоплению невозможных островов безумия. — Вы так ничего и не поняли. Ох уж вы, смертные, и ваше прискорбно линейное восприятие времени. А я-то считал, что воины Пятнадцатого, когда-то прозревавшие пути в грядущее, должны понимать: пространство и время едины. Нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Всё и вся суть одно мгновение грез, просто на него смотрят с разных точек зрения. 
— И эти Семь Спящих откроют для нас дорогу в место, указанное «Книгой Магнуса»? — уточнил Ариман.
— Если вам хватит горестей, чтобы расплатиться,  — предупредил демон.
— Поверь мне, скорбей у нас вдоволь.

Жара…
Лемюэль уже забыл, какое здесь свирепое пекло.
Разбухшее солнце молотило своими лучами наковальню пустыни, будто плавящийся молот. В его сиянии все казалось обесцвеченным, и волны раскаленного воздуха дрожащим маревом поднимались над безжалостно выбеленной равниной, отнимая силы у путников. До высадки Гамон считал, что Волкам, уроженцам ледяной планеты, здесь придется тяжко, но они переносили палящий зной так, словно происходили из племен бедуинов-мусарей, кочевавших по радиоактивной зоне токсичных песков в нордафрикейской «Земле великой жажды».
Прома и Нагасену окружала свита из киборгов, изготовившихся к бою. Сами агенты смотрели вверх, задрав головы и не веря своим глазам.
Позади них на краю скалистого выступа находилась «Грозовая птица». Выхлопы ее вибрирующих турбин вздымали облака мелкой соли. Точку приземления Гирлотнир Хельблинд заметил еще с орбиты — ему не потребовались ни карты, ни бортовые приборы, ни указания Лемюэля.
— Ты знаешь, что тут было раньше? — спросил Бъярки, подойдя к паре рухнувших мегалитов. За ними начиналось окутанное тенями ущелье непривлекательного вида. Бёдвар провел рукой над спиральными узорами, вырезанными у основания одной из громадин; рунный жрец хорошо понимал, что дотрагиваться до символов на выветренной глыбе не следует.
— Мы окрестили их «камнями мертвых», — ответил Гамон.
— Хорошее название, — заметил фенрисиец.
— Аборигены верили, что мегалиты — преграда на пути воинства злых духов, погребенных в горе, — продолжил Лемюэль. — Они утверждали, что этот край когда-то покоился на дне океана, и вершина увидела свет лишь после того, как бессмертный бог, дремавший под волнами, расправил плечи и опрокинул мир.
Бъярки покачал головой, дивясь истории летописца.
— Может, так все и случилось. — Он вытер запыленные ладони о пластины доспеха. — Объяснение не хуже любого другого. А потом Магнус и его сыны взяли и повалили камни, желая увидеть, что произойдет.
Дион повернулся к Гамону:
— Мы в нужном месте?
— Вы серьезно?
— Отвечай на вопрос.
Усмехнувшись, Лемюэль посмотрел на гору.
Такую колоссальную и поразительную, что природа просто не могла сотворить ее. Слово «гора» не передавало и толики величия этого устремленного ввысь чуда.
— Да, мы на Агхору, — сказал Гамон, глядя на великаншу среди вершин. — Именно тут все начало разваливаться на куски.

Глава 15: Счислитель. Здоровая, как Асахейм. Я расплатился тобой

«Озирис-Пантея» казалась ломтиком тьмы над снижающейся «Грозовой птицей». С нее видели толь-ко силуэт корабля на фоне пульсирующего калейдоскопического сияния имматериальных оттенков. На гранях звездолета мерцали варп-призраки, эфирные разряды гневно вспыхивали, разбиваясь о многослойные щиты из непроницаемых энергетических полей.
Учитывая, что за груз перевозил Черный корабль, неудивительно, что его снабдили одним из самых действенных камуфляжей, какие только встречались Ариману. Для сущностей Великого Океана транспортник был почти невидимым.
Но теперь воины покидали его защитную оболочку.
— Решение выйти за пределы активного поля Геллера можно заносить в учебники как явный симптом помешательства, — проговорил Санахт, напряженно сжимая рукояти парных мечей.
— Сам замысел нашего предприятия безрассуден, — отозвался Хатхор Маат, который крепко сцепил пальцы перед собой, будто в молитве. — Что с того, если мы утратим еще несколько крох здравомыслия?
Азек хотел было отчитать воина за ограниченность, но вдруг осознал, что в кои-то веки согласен с высокомерным адептом Павонидов.
— Нас ждет безумие. — Толбек катал между пальцами шарик голубого пламени, словно ярмарочный зазывала. — Безумие, какого не встретить в местах менее хаотичных, чем Великий Океан.
— Боишься, Толбек? — спросил Хатхор.
— А ты — нет? — парировал пиромант. — Тогда ты глупец.
— Нам всем следует бояться, — признал Ариман, направляясь через пассажирский отсек к кабине пилота, где сидел за штурвалом Афоргомон. Ёкай вел «Грозовую птицу» к самому большому из семи островов архипелага — неровному каменному клину непроглядно-черного цвета, напоминавшему обломок луны.
Громадину обвивали безумные потоки энергий, и у Азека резко закружилась голова — он разглядел картины, сплетающиеся внутри вихрей. Провидческий дар пробудился, отозвавшись болезненными прострелами в висках, и Ариман попробовал отыскать смысл посреди бессмыслицы.
Корвид сузил глаза: на кратчайший миг перед ним возник отчетливый образ, тут же расколовшийся во вспышке света.
— Что ты увидел?  — поинтересовался демон.
— Я не уверен, — сказал Азек, пытаясь удержать исчезнувшее изображение в памяти. — Сбившийся с пути орел на фоне безлистного дерева…
— И что это значит? 
— Вероятно, символизирует некое имя, место или индивидуума. Орел и дерево… Арвида?
— Знаешь, кому принадлежит это имя? 
— Нет, но у него скандийские корни.
— Вероятно, кто-нибудь из Волков. 
— Пожалуй, — вздохнул Ариман. — На востоке свирепствует Гибельный шторм, и мне сложно интерпретировать видения. Почему, когда будущее настолько расплывчато, прошлое так часто вторгается в настоящее?
— Потому что лишь оно неизменно. 
Азек кивнул, но затем вспомнил, о чем говорила ему Темелуха во время подъема к Железному Окулюсу, и слова ёкая показались уже не такими неоспоримыми. Выбросив неизвестное имя из головы, Ариман снова посмотрел в варп.
От удивления он широко раскрыл глаза. Перед ними уходил ввысь силуэт колоссальной мегаструктуры, огромной даже с расстояния в тысячи километров. Последний реликт погибшей цивилизации? Или же некое сооружение, возведенное без всякой цели, по мимолетной прихоти эмпиреев?
— Что это такое? — Азек кивком указал на гигантский объект.
— Наша цель,  — с нехорошим весельем ответил Афоргомон. — Чертоги Вымирания. 

Ёкай опустил машину на краю широкой равнины, усеянной остовами давно проржавевшей техники. Возможно, в далеком прошлом здесь бушевали сражения?
Высадившись из десантного корабля, воины Тысячи Сынов оказались у основания цитадели, настолько высокой и широкой, что Ариман не сумел даже примерно определить размеры слишком громадного для людей строения.
Афоргомон, Хатхор Маат, Толбек и Санахт стояли шеренгой рядом с Азеком и, запрокинув головы, изумленно смотрели на твердыню.
Она уходила так далеко ввысь, что даже легионеры отказывались верить своим глазам. Вне зависимости от того, кто — или что — создал башню, этот шедевр наверняка стал их величайшим творением. Каждый из элементов цитадели, от исполинского фундамента до высочайших шпилей, мог существовать только в измерении, неподвластном законам физики.
Воины направились к гигантской арке грубых очертаний, под которой даже самые могучие титаны не только прошли бы с легкостью, но и показались бы маленькими. Обдумывая название твердыни, Ариман испытывал ужас и благоговение в равной мере.
В прошлом Азек изучал важнейшие работы в области архитектуры и теперь понял, что бездумные свершения имматериума влияли на жителей реального мира, порождая эпохальные стили зодчества. Он осознал, откуда проистекало вдохновение создателей имперских городов, любых — от готических ульев Европы до величавой Магна Макрагг Цивитас.
Даже Императорский Дворец, огромный, вычурный и изысканный, не мог сравниться с этим зданием планетарных масштабов. Громоздя свои опоры на опоры и шпили на шпили, Чертоги Вымирания возвышались над легионерами с помпезностью, о которой и Повелитель Человечества не дерзнул бы мечтать, не говоря уже о том, чтобы воплощать ее в камне и стали.
Азека осенило. Оглянувшись на равнину, он увидел в ржавых остовах уже не боевые машины, погибшие в битве под сенью башни, а брошенную строительную технику, что применялась при возведении громадной структуры.
Корвиду стало ясно, почему цитадель находится на столь разрушенном небесном теле.
— Зодчие довели свою планету до вымирания, чтобы построить это.
Демон кивнул.
— Ради выполнения столь неподъемной задачи они сотворили целые расы слуг, которые разрыли корни мира и вынесли на поверхность обломки его коры. 
— Но зачем? — вмешался Хатхор Маат. — И для чего здание используется теперь? Оно выглядит заброшенным.
— Так и есть,  — подтвердил ёкай. — Демонические каменщики покинули сей панегирик исчезнувшей жизни, как только сплели его из костей планеты. 
— Колоссальная и напрасная трата времени, — недовольно произнес Толбек.
— Это варп,  — напомнил Афоргомон. — Время здесь не имеет значения. 
Впрочем, какой бы грандиозной и восхитительной ни была башня, какие бы невообразимо тяжкие труды ни потребовались для ее создания, Азек подметил в ней странную неправильность. Необозримо громадная твердыня вдруг показалась ему хитроумной декорацией на театральной сцене.
Ощущение подделки ослабло, когда легионеры утонули в тени титанической арки и вошли внутрь строения. Они продолжали шагать, пока, спустя целую вечность, не добрались до бескрайнего круглого зала, над каменным полом которого кружилась пыль, а под сводами блуждали отголоски эха.
По стенам ползли колеблющиеся тени, тихо вздыхали кладбищенские ветерки, дующие изо множества арочных проходов, что вели в глубь цитадели. Перемычку каждого из них покрывали резные руны необычного вида, неизвестные Ариману. Воин порадовался своему неведению, что случалось редко; он не желал знать, о каких трагедиях повествуют надписи.
Каждый квадратный сантиметр стен занимали тщательно высеченные строчки текста. Чтобы понять их значение, Азеку не потребовался провидческий дар.
— Тут полный список обломившихся ветвей древа жизни.
— Именно так… 
Афоргомон кивком указал на создание в светлой рясе с капюшоном, появившееся в центре зала.
— Кто это? — спросил Ариман.
Черное сияние, струящееся из символов на искусственном теле ёкая, настороженно моргнуло.
— Перед тобой Счислитель. 

Сынам Магнуса потребовалось еще два часа ходьбы, чтобы дойти до существа в капюшоне. За все это время оно не пошевелило и мускулом, и Азек, воспользовавшись возможностью, изучил как самого Счислителя, так и переменчивые потоки эфирного света, которые льнули к нему, будто коронные разряды.
Вне всяких сомнений, создание обладало великой мощью, но обликом напоминало сутулого смертного мужчину. Линии золотого шитья на его бледно-голубых одеяниях складывались в знаки, полные мистических смыслов. Тень от капюшона полностью скрывала лицо Счислителя, и Ариман лишь мельком различил пару запавших глаз среди бездонной черноты.
В одной руке существо держало длинный посох, навершием которому служил птичий череп, обмотанный вываренной кожей и набитый смесями с тошнотворным запахом, как маски чумных докторов Старой Земли. Другая рука, скрытая во множестве складок рясы, имела смутно искаженные очертания; казалось, неестественность ее строения скрывается от глаз.
Счислитель ударил посохом о каменный пол.
Взметнулась пыль. Отголоски, унесшиеся к раззявленным арочным проходам, утихли позже, чем следовало бы. В ответ из коридоров послышались вздохи сожалений, и любопытные зефиры, прилетев в зал, взметнули маленькие смерчи праха.
Легионеры остановились, и создание поочередно осмотрело их, не снимая капюшона. Затем Счислитель кивнул, удовлетворившись тем, что увидел.
Афоргомон выступил вперед и поклонился; Азек даже не предполагал, что ёкай способен на подобный жест покорности.
— Я привел странников, исполненных исключительно сладостной скорби. Их души — бездонные пропасти печали и горечи утраты. Ты заполнишь их чувствами целые крылья своих чертогов. 
— Какое вымирание им нужно? — спросило существо. Его омерзительный голос напоминал нечто среднее между хрипом ожившего мертвеца и клокотанием в глотке утопающего.
Ариман помедлил. Создание перед ними явно принадлежало к нерожденным, лжецам и обманщикам по природе своей.
— «Вымирание»?
Счислитель вздохнул.
— На каждую расу, идею, мечту или веру, что пускают корни, приходится миллион других, которые засыхают на лозе. Если они и сохраняются в памяти мира, то лишь в виде отпечатков их праха и костей на скалах.
— Но тут записано все? — уточнил Азек. Запрокинув голову, он взглянул на уходящие ввысь резные строчки. — Прямо на этих стенах, так?
— Здесь перечислено все, что когда-либо сгинуло. По любому корню можно пройти до точки, в которой перерезали нить его жизни.
— Почему тут столько пустых залов? — поинтересовался Толбек, указав на один из огромных арочных проходов. За ним виднелись гладкие стены из необработанного камня.
— Скоро они заполнятся, — пообещало существо. Развернувшись, оно заковыляло к ближайшей нетронутой стене. — Вымирание — не конечный процесс, а вечно текущая река.
Ариман и его соратники последовали за Счислителем, и порывистые пыльные смерчи завертелись вокруг них, словно бдительные псы, охраняющие стадо домашнего скота. Когда ветра обдували хозяина чертогов, его ряса шевелилась так, будто тело под тканью меняло очертания.
— Мы ищем дорогу в прошлое, в некий момент истории Старой Земли, — сказал Азек, пытаясь скрыть отвращение. — Нам сказали, что путь можно найти здесь.
— Все грани времени и пространства суть одно, — медленно кивнув, произнесло создание. — Все они связаны горем, ведь что такое жизнь, если не беспрерывная, непреложная вереница потерь? Таковы нити, что скрепляют бытие.
В прежние годы Ариману захотелось бы поспорить со Счислителем на данную тему, но жестокая печаль воина до сих пор не ослабла, и он не нашел возражений.
Они долго шли по колоссальному залу, пока не добрались до арки со сводом из каменных блоков величиной с «Лендрейдер». За ней уходил вниз коридор, откуда доносился далекий шум бурного потока.
Существо вперило взор в Азека, пылающие глаза под капюшоном расширились, и легионеру почудилось, что этот огонь объял его целиком.
— Покажи мне свои скорби, — приказал Счислитель.

Раньше вершину охраняли два гигантских стража, поставленных здесь древней расой, которая однажды держала Галактику на ладони, но позволила ей соскользнуть. Обломки этих исполинских машин лежали повсюду вокруг тропы, ведущей в прокаленную солнцем горную долину.
Глядя на неровные склоны пика, Лемюэль то и дело замечал разбросанные по ним осколки с плавно изогнутой поверхностью, которые блестели наподобие фарфора или переливчатого терраццо. Когда отряд шел по каменному мосту, взметнувшемуся над глубоким ущельем, Гамон увидел внизу вытянутую головную секцию одного из громадных хранителей.
— Ты был прекрасным творением, — произнес летописец. Даже разбитая на куски, двуногая машина очаровывала его изяществом пропорций и изгибов. — А воины Тысячи Сынов разрушили тебя.
Линзы сужающегося кверху черепа-кабины изящно мерцали лазурью — такой же, что на акварельном пейзаже океанов древней Терры, висевшем на вилле Лемюэля в Мобаи.
— Хоть в чем-то они поступили верно, — заметил Ольгир Виддоусин, обильно харкнув вонючей мокротой с края моста. Плевок пролетел двести метров и шлепнулся точно в центр глаза поверженного великана.
— Серьезно? Даже твоему легиону не чуждо некоторое понимание эстетики. — Гамон показал на декоративные кожаные шнуры, обтягивающие шлем Ольгира, на его пояс и перевязь для меча с бронзовыми вставками, покрытыми резьбой в виде волков. — Уверен, ты способен оценить красоту машины.
— Ее сделали чужаки, — буркнул Виддоусин. — Меня радует, что она мертва.
— По-твоему, если что-то создано ксеносами, то уже не может быть прекрасным?
Кивнув, Ольгир пихнул Лемюэля между лопаток. Толчок, больше похожий на удар, отозвался в руке Гамона жгучими прострелами.
— Йа, ты правильно понял, — сказал фенрисиец. — Давай, лезь дальше.
Летописец потер плечо, воображая, какой синяк появится там после соприкосновения с кулаком Виддоусина. Еще один пункт мучений в длинном списке травм. Нервы в обрубке предплечья зажили скверно, и по ночам Лемюэль просыпался от фантомных болей, хватаясь за отсутствующую кисть. Хотя бы лангеты с ног уже сняли, но лечивший его Ольгир совместил кости немного криво, и они ныли даже при ходьбе по ровным поверхностям.
Подъем на гору обернулся для Гамона особенными страданиями. На каждом шагу раскаленные шипы боли вонзались ему в позвоночник и места, вроде бы никак не связанные с ногами.
Шаркая подошвами, летописец поднимал в сухой воздух облачка мелкой соляной пыли, от которой у него пересохла глотка и дыхание превратилось в череду хрипов. Солнце палило так же беспощадно, как и во время прошлого визита Лемюэля на эту кучу навоза в обличье планеты.
Тогда мир еще не сошел с ума, а Космические Волки и легионеры Тысячи Сынов, связанные узами братства, вместе взбирались на пик. Гамон едва мог поверить, что это случилось считанные годы назад. С тех пор произошло слишком многое, и Галактика преобразилась.
«Какие еще перемены ждут нас в ближайшие годы?»
Далеко впереди, во главе отряда, шагали Бёдвар Бъярки и громадный воин в матово-серебристом доспехе без знаков различия. Прежде летописец не видел таких Астартес, однако чувствовал исходящую от них колоссальную мощь. За ними брел скованный цепями космодесантник в простом обтягивающем комбинезоне, окруженный когортой таллаксов. Сопровождала его сестра Цезария.
Лемюэль не помнил, встречал ли он пленного легионера прежде, но по татуировкам в виде рукописных символов догадался, что перед ним адепт с Просперо.
«Возможно, Волки и его захватили в Камити-Соне? Скорее всего, так, но зачем брать узника на Агхору?»
По флангам группы маршировали раскрашенные автоматоны — сгорбленные создания с вытянутыми конечностями и гладкими черепными куполами. Киборги, готовые мгновенно броситься в атаку, грозно шипели прерывистыми помехами. Их погонщики в красных рясах Механикума, склоняясь над свободно закрепленными устройствами управления, переговаривались на щелкающем двоичном наречии. Гамон не знал их языка, но понимал, что техножрецы спорят между собой.
В ста метрах перед летописцем ступали Йасу Нагасена и Парвати. Некоторое время назад Лемюэль попробовал идти быстрее, чтобы догнать Чайю и поговорить с ней, но Ольгир схватил его за плечо и просто сказал: «Нет».
Потом Парвати оглянулась на Гамона с таким испепеляющим презрением, что он даже обрадовался нежеланию Волка отпускать его дальше, чем на метр.
— Думаю, ты ей не нравишься, — сделал вывод Виддоусин.
— Нет, — признал Лемюэль. — Уже нет.
— А раньше нравился? Она была твоей женщиной?
— Нет, Чайя была женщи… в смысле, она любила Камиллу.
Ольгир кивнул:
— А, ту ведьму, которую забрали багряные колдуны.
— Камилла не ведьма! — огрызнулся Гамон.
— У нее же имелись способности, йа? Как у тебя?
— Да, имелись, но не такие, как у меня.
— Значит, ведьма, — заключил Виддоусин, коснувшись мехового амулета, который болтался у него на горжете. — Что умеет?
Лемюэль вспомнил, как целыми часами сидел рядом с Шивани, пока она осторожно касалась найденных в том или ином раскопе артефактов и рассказывала их истории. Чтобы не наткнуться на опасные или болезненные образы, Камилла обычно дотрагивалась только до вещей повседневного обихода, различной домашней утвари.
— Она владела психометрией, — сказал летописец. — Просто прикладывала руку к любому объекту и говорила, откуда он взялся, кто и когда использовал его. Могла поведать о жизни каждого человека, прикасавшегося к этой вещи, и о том, что она для него значила.
Помолчав, фенрисиец ладонью прикрыл глаза от солнца.
— Так почему эта женщина теперь ненавидит тебя?
— Я совершил нечто очень скверное и неизбежно отвечу за это рано или поздно.
Вдаваться в подробности Лемюэль не стал — ему не хотелось вновь переживать тот момент, когда он заставил узницу убить ее собственного сына.
Отряд еще пять часов взбирался по склонам горы, раскаленным, будто котел на огне. Привалы устраивали только для того, чтобы неулучшенные люди попили воды и немного передохнули в тени автоматонов. Угольно-черная кожа Лемюэля блестела на жаре, он истекал потом и покрылся солнечными ожогами.
Наконец, в три часа пополудни группа достигла цели.
К тому моменту Гамон уже не ощущал почти ничего, кроме страданий. Обе ноги казались ему культями из беспримесной жгучей боли, а позвоночник — раскаленный добела штырь — причинял Лемюэлю мучения, от которых он почти ослеп. В висках у него стучало от теплового удара.
Ковыляя вперед, летописец врезался в спину Ольгира и недоуменно поднял глаз на инеисто-серую кирасу воина, ослепительно сверкавшую в лучах светила. Собрав во рту остатки слюны, Гамон спросил:
— Почему встали?
— Всё, пришли.
Оглядевшись, Лемюэль изумленно приоткрыл рот. Отряд стоял на краю широкой воронки из остекленевшего камня, похожей на неглубокое озеро. За ней начиналась исполинская борозда в отвесных скалах, уходящая далеко в толщу горы. Склон разделялся точно по продольной оси, так аккуратно, словно V-образную расселину выжгли в нем орбитальным лазером.
Но ни одно оружие, разработанное жречеством Марса, не обладало подобной точностью или мощью. Путникам открылась сердцевина пика, наглядная картина его геологической истории. На солнце блестели испещренные прожилками напластования породы, никогда прежде не видевшей дневного света. Окажись здесь саванты-геологикус Механикума, они со временем изучили бы недра горы и познали глубочайшие тайны Агхору.
В центре кратера возвышалась неуместная здесь колонна из черного камня, нечто вроде вулканической пробки, обнажившейся после того, как более мягкая порода вокруг нее рассыпалась за целые эоны эрозии.
На мгновение Гамону показалось, что на вершине темного шпиля замер великан с кожей цвета меди, держащий недвижимое тело павшего сына. От капель пота у летописца слиплись веки, он моргнул, и оба силуэта исчезли.
Бёдвар и легионер в матовой броне подозвали к себе Лавентуру и охраняемого ею сына Магнуса, после чего повели группу в воронку. Миновав черный обелиск, они направились к разлому в склоне.
Рассмотрев цель похода, Лемюэль напрочь забыл об усталости.
По расселине поднималась величественная лестница из белейшего мрамора с золотыми и голубыми прожилками. Вдоль ее ступеней выстроились изваяния воинов в доспехах, ученых в длинных одеждах, королей с венцами на головах и мудрых мыслителей.
— Раньше тут так же было? — уточнил Ольгир.
В прошлое свое посещение Агхору летописец не взбирался так высоко, но Ариман в мельчайших подробностях описал ему битву со стражами вершины. Ни в одном из рассказов главный библиарий не упоминал ни о чем подобном.
Гамон покачал головой, продолжая изучать лестницу, пронзившую сердце горы.
— Как ты думаешь, — спросил он своего стража, — что там, на вершине лестницы?
— Алый Король, — ответил Виддоусин. — Кто еще мог вырезать для себя трон из горы, здоровой, как Асахейм?

Пламенный ад расступился, и Ариман обнаружил себя в одиночестве посреди непроглядной тьмы. Его окружала пустота настолько абсолютная, что Азек даже не осознавал, где она начинается или заканчивается. Воин попытался отыскать какой-нибудь визуальный ориентир, чтобы определить свое местоположение на бескрайних просторах черноты, но безуспешно.
«Куда он попал?»
Учитывая, что отправили его сюда из чертогов не рожденных в глубинах эмпиреев, ответ мог оказаться каким угодно.
Ариман ощутил жаркое дыхание ветра, напоенного двумя неразлучными запахами войны: дыма и горелого металла. Второе дуновение понесло Азека вперед.
Возможно, так начинается его странствие в прошлое Терры, на руины Старой Земли? В легендах звездоплавателей упоминались экипажи, которых умчали в былое или грядущее бурные волны Великого Океана; даже самые достоверные истории гласили, что в таких странствиях человека ждут бури и безумие.
И плату за подобные путешествия берут вперед.
Ёкай предупредил, что мзду с них возьмут скорбью, но что это значило?
Легионер не задавал вопрос вслух, но сразу же получил нечто вроде ответа. Тьма мгновенно развеялась, и Ариман оказался под бронзовым диском солнца, знойные лучи которого пламенным молотом били по наковальне земли. Азек стоял в громадной толпе из тысяч мужчин, женщин и детей. Люди бесцельно бродили по временному лагерю, раскинувшемуся на холмах вокруг города с мраморными стенами, золотыми шпилями и куполами, выложенными глиняной черепицей.
Над горизонтом к востоку и югу висела дымная пелена. В тучах нефтехимического смога на севере мелькали молнии, а на западе слоистые облака радиоактивных выбросов сыпали ядовитый пепел на развалины поселений побежденного врага.
Окруженный войной город внизу каким-то образом избежал разрушительных последствий боев. Его врата уцелели, на стенах не появилось рытвин от разрывов снарядов или остекленевших участков от попаданий из высокоэнергетических лазеров. Перед мысленным взором Аримана встало воспоминание, сначала показавшееся ему чужим, — образ, который за века, прошедшие после трансформации Азека в легионера, стал эфемерным, будто легкая дымка.
— Я знаю это место, — произнес корвид.
— Конечно, знаешь, навозная башка. Мы же в Сузах, — сказал кто-то позади него.
Обернувшись, Ариман увидел возле себя мальчика примерно десяти вёсен от роду, черты которого воин знал не хуже собственных. Лицо ребенка, взявшего Азека за руку, выражало нечто среднее между надеждой и детской невинностью.
Ариман пораженно вздохнул; чувство вины и горечь утраты отозвались в нем болью, как от удара ножом в живот.
— Ормузд… — выговорил он.
Стоило ему произнести имя брата, как реальность исказилась и декорации поменялись вновь — древний город державы Ахеменидов исчез как пустынный мираж. На его месте возникли вершины со снежными шапками, подпирающие крышу мира. Азек и другие пареньки в тренировочных хитонах мчались по узкому отрогу. Разгоняясь на скользких обмерзлых камнях, они перескакивали трещины в скалах.
Корвид несся в общей стайке, чувствуя почти позабытую легкость и силу юного тела. Ариман смеялся на бегу, и его легкие пылали, отчаянно втягивая разреженный горный воздух.
— Ходу, Азек! — крикнул Ормузд, отлично чувствовавший себя на высоте. Брат уже опередил основную группу на десять шагов, а то и больше; его черные, как смоль, волосы и кожа цвета красного дерева ярко выделялись на фоне чисто-белого снега.
В гонке по утесам состязалась дюжина ребят, но лишь двое отделяли Аримана от Ормузда. Зачерпнув из резервов выносливости, Азек поравнялся с ближним соперником.
Противник неуклюже попытался столкнуть его с тропы, но Ариман ловко вильнул вбок и в своем настоящем вспомнил, что уже тогда заранее видел движения других юношей. Второй бегун предсказуемо захотел подставить ему подножку, но Азек без труда увернулся и догнал брата.
Лицо Ормузда сияло заразительной радостью, и Ариман расхохотался вместе с ним. Ноги мальчиков работали, будто поршни; впереди уже виднелась финальная преграда. Они были близнецами, лучшими друзьями и рекрутами XV легиона, однако оба хотели выиграть это братское состязание.
Кандидаты добрались до водопада над озером, покрытым ледяной коркой. Подростки могли пробить ее лишь в паре участков, в остальных же местах толстый слой замерзшей воды не уступал по прочности пластбетону. Здесь их ждало решающее испытание, последний барьер, отделяющий мальчика от мужчины.
Добежав до края водопада, братья взялись за руки и прыгнули вниз. Они падали вдвоем, истерически хохоча, и не ведали, какой лед встретит их — хрупкий, словно стекло, или твердый, будто сталь.
Теперь Азек знал ответ. Он проживал это мгновение уже второй раз.
Братья вместе раскололи тонкую пластинку льда и погрузились в мерзлую влагу.
Но сейчас Ариман не ушел с головой в черную воду, как тогда, а оказался в гуще какого-то сражения. Мимо него свистели разрывные болты, краска на едущих позади танках вспучивалась под шквалами лазерного огня, а в небе, расчерченном инверсионными следами ракет, рвались зенитные снаряды и кувыркались остовы подбитых самолетов.
Впереди пылал один из эскарпов последней крепости правителя этого мира, еще сопротивлявшейся XV легиону.
Корвид замер, не желая делать ни шага вперед. Он понял, в какой битве очутился и что за кошмар его ожидает.
Кто-то хлопнул Аримана по плечу рукой в латной перчатке.
— Шевелись, брат.
Он сразу узнал звучный интеллигентный голос Ормузда, несмотря на искажение от вокса боевого шлема. Близнец Азека воплощал в себе лучшие черты воина Космического Десанта: высокий и широкоплечий, он вызывал у людей благоговение, переходящее в страх, но обладал также царственным величием и авторитетом. Сейчас вокруг его правого кулака трещали разряды молний, и по багряному доспеху пробегали мерцающие отблески эфирного света.
— Нет, — прошептал Ариман, когда брат отвернулся от него, не дожидаясь ответа. — Ормузд, подожди. Твой дар… Не надо…
Его близнец молча направился в пламя.
Азек покачал головой, обессилев от горя.
Он всеми силами старался удержаться на месте.
Но собственное тело предало воина и последовало за Ормуздом через яркую завесу огня, как и в тот судьбоносный день. Авточувства брони вспыхнули, реагируя на свет и жар; Ариман ослеп лишь на долю секунды, но его мир успел измениться навечно.
Визор шлема очистился, и у Азека перехватило дыхание.
Ормузд стоял с воздетыми руками, содрогаясь всем телом от боли и ужаса.
Его обвивали искристые переплетающиеся потоки энергии. Способности псайкера вышли из-под контроля, и в него хлынула мощь Великого Океана. Доспех легионера раскалывался: плоть под ним начала разрастаться — внезапно, буйно и необратимо.
— Помоги… мне…
«Ту же самую мольбу я лишь недавно слышал от Собека».
Ариман потянулся к брату, зная, что не сумеет спасти его, и сердце воина разбилось во второй раз. Шлем Ормузда треснул, уступив натиску изнутри; из-под рассыпавшейся правой линзы показался распахнутый от испуга голубой глаз, быстро наливающийся кровью.
— Помоги мне, — повторил несчастный легионер, корчась в конвульсиях. Его кости срастались, дробились и вытягивались. Плоть исследовала любые возможности для роста, даже самые губительные. Лишь голубой глаз не менялся, застыв в отчаянном призыве.
Азек беспомощно смотрел, как другие космодесантники бросаются на выручку Ормузду. Павониды всеми силами пытались замедлить его взрывную гиперэволюцию, адепты Рапторы восстанавливали вспучившиеся латы, прижимая их к телу воина.
Ничего не помогало.
Ничто не могло остановить перерождение плоти.
Ариман закрыл глаза, но картина последних секунд жизни Ормузда навеки запечатлелась в его памяти. По щекам корвида катились слезы, в груди было тесно от горечи утраты, переполнявшей душу. Еще никогда Азек не страдал так тяжко, даже после смерти его родителей от вспышки нанофага в Ахеменидской зоне восстановительных работ; об их гибели он узнал опосредованно, прочитав имперское коммюнике.
Впоследствии проклятие Тысячи Сынов пробудилось и в теле самого Аримана. Его плоть взбунтовалась в тот день, когда Азек в присутствии Императора впервые встретился с генетическим отцом.
О том, что происходило дальше, воин сохранил лишь неясные осколки воспоминаний: образы невыносимой боли, рыданий, тоски и кратких странных прояснений. В такие моменты ему мерещились четыре создания, каждое из которых предлагало свой спасительный дар.
Но их чудеса имели цену.
И платить пришлось бы прародителю Аримана.
Выйдя из стазиса, словно бабочка из куколки, обновленный Азек узнал, что Ормузд мертв.
Разумеется, он ощутил это заранее, поскольку всегда чувствовал любую мелочь, случавшуюся с его близнецом. Такое потрясение, как гибель брата, не могло пройти незамеченным. Ариман вспомнил, что Магнус тогда пришел к нему и, сообщив, что перерождение плоти убило Ормузда, произнес следующие слова:
«Такова суть предательства. Оно всегда начинается изнутри».
Опустившись на колени, Азек скорбно склонил голову.
Его снова окутала тьма, безбрежная и непроницаемая…
Но нет, вот вверху блеснула серебряная искорка — лучик света, мерцавший, как звезда в безлунную ночь.
Ариман сосредоточил все внимание на нем.
Сияние усилилось; теперь оно казалось дырой в ночи, яркой, как ртутная лампа. Протянув руку, воин стиснул блестящий диск в кулаке. Он повернул кисть и разжал пальцы, уже догадываясь, что там.
На заскорузлой ладони переливалась серебряная монетка с неровными краями и штампованным изображением пучка дубовых листьев, немного смещенным от центра. Перевернув ее большим пальцем, Азек увидел профиль благородного государя с выступающими скулами, ястребиным носом и пронизывающим взглядом.
— Зуль-Карнайн, — сказал легионер.
Стоило ему произнести имя великого царя, как декорации сменились еще раз.
Перед Ариманом простерлась бурная холодная река, противоположный берег которой терялся в бесконечном мраке. Воин не видел границ окружающего мира, не замечал вообще ничего, кроме стремительного потока, струящегося неведомо откуда.
Счислитель, замерший у кромки воды, выжидательно смотрел на Азека похожими на тлеющие угли глазами.
Соратники Аримана, высадившиеся с ним на архипелаге Семи Спящих, находились здесь же и явно пребывали не в лучшем состоянии. Толбек метался по берегу, как разъяренный бойцовый пес, швыряя в воздух над непроницаемо-черной рекой сгустки звездного огня. Хатхор Маат то неотрывно смотрел на свои ладони и хныкал, как брошенное дитя, то сжимал кулаки и колотил ими по земле, как будто хотел изгнать одной болью другую. Санахт дрожащей рукой прижимал меч к собственному кадыку, словно обдумывал, не перерезать ли себе горло.
Азек не представлял, какие прежние скорби вновь пережили его товарищи, чтобы оплатить проход, но знал: им пришлось так же нелегко, как ему, а то и тяжелее.
Неподвижен был только Афоргомон. Демона не беспокоили ни сожаления, ни страдания, ни печаль. Нерожденные не ведали подобных чувств — вот и еще одна причина ненавидеть их.
Ариман опустил взгляд на серебряную монетку — копию той, которую он носил на шее. Его мать снабдила таким амулетом обоих сыновей перед тем, как они отправились на испытания кандидатов у стен Суз.
— Ормузд, я должен расплатиться тобой… — Выпрямившись, Азек зашагал к Счислителю.
На глаза наворачивались слезы, сердце ныло от боли потери.
И скорбь по брату была лишь одной из его ран.
Образы других трагедий боролись за место в сознании Аримана: тусклое воспоминание о сгинувшем мире, названном в честь оружия и ярчайшей звезды на заре; сожжение Просперо; утрата множества братьев, настигнутых перерождением плоти…
Все мучительные картины сплетались в непрерывно разрастающийся гобелен скорбей Азека, влияя на каждый аспект его существа. Любое из несчастий стоило того, чтобы залить мир слезами, но ни одно из них не было настолько личным, как то, символом которого служил серебряный кружок на ладони воина.
Он протянул монетку Счислителю.
— Если ты заберешь ее, я забуду Ормузда? — спросил Ариман.
— Нет. — Демон взял подношение длинными, суженными к кончикам пальцами с закрученными ногтями, покрытыми засохшей могильной землей. — Зачем же мне лишать тебя источника боли? Тогда ты перестанешь страдать.
Азек кивнул, и создание убрало амулет в складки длинных одеяний. По его телу пробежала дрожь удовольствия: в ту секунду легионер все бы отдал за возможность обрушить на вампирическую тварь боевые чары.
— Ты получил наши скорби, — сказал корвид. — Теперь пропусти нас. Исполни обещанное.
— Что ж, хорошо, — отозвался Счислитель. Обойдя воинов Тысячи Сынов, он взял у каждого из них какую-нибудь безделушку или артефакт, но к Афоргомону даже не приблизился. Собрав оплату со всех, демон отошел в сторону и указал на клокочущий ледяной поток: — Путь открыт, река ждет вас.
— Как нам пересечь ее? — требовательно спросил Толбек, печаль которого сменилась гневом.
— Никак. — Существо принялось болтать в воде основанием посоха.
Ариман мгновенно испытал мерзостное ощущение того, что реальность претерпевает грозные и жуткие изменения, и причина их — обыденные с виду действия Счислителя.
— Прекрати сейчас же, — произнес Азек.
Глаза демона сверкнули мрачным весельем, но от своего занятия он не оторвался.
— Вздымаясь во тьме, воды бесконечного потока втекают в вашу память… И вашу кровь. Вы чувствуете это, не так ли?
— Так, — признал корвид. — Теперь прекрати, или я убью тебя.
Счислитель рассмеялся.
— Нет, Азек Ариман, не убьешь. Ибо на стенах вверху отведено место под твое имя, и только от меня зависит, вытравлю я его в назначенный срок или сейчас.
— Я тебе не верю.
Демон вынул посох из речных вод.
— Тогда попробуй напасть на меня и увидишь, что произойдет.
— Сегодня не стану, но обязательно вернусь сюда и прикончу тебя.
— Может, так и случится. Но помни: нельзя дважды войти в одну и ту же реку, ибо притекают новые воды и меняешься ты сам.
— Что, цитируешь плачущего философа? — поинтересовался Азек, направляя разум в пятое Исчисление. — Если твой запас мудрости ограничен подобными фразами, ты не настолько умен, как тебе кажется!
— Тогда ступи в реку, позволь течению унести тебя, и мы увидим, насколько в действительности умен ты.
Пройдя мимо Аримана, Хатхор Маат бросил:
— Ну же, зачем вообще тратить время на разговоры с этой тварью? Давайте просто нырнем в поток, и дело с концом.
Вслед за адептом Павонидов к кромке воды подошли Толбек и Санахт. Легионеры выжидающе оглянулись на Азека, и он вошел в реку вслед за ними, выбросив из головы мысли о нападении на Счислителя.
Темные волны заструились вокруг сабатонов воина, и Ариман даже сквозь броню ощутил пробирающий до костей холод. Это течение лишь казалось текучей водой: они стояли в самой эссенции Великого Океана, преобразованной в постижимую для смертных форму.
Азек повернул голову к Счислителю и задал ему последний вопрос:
— Как мы вернемся сюда?
— Когда вы найдете то, что ищете, прошлое вытолкнет вас обратно, — сообщила сущность.
— А если у нас не получится?
— Вы умрете, ибо минувшее неподатливо и всегда находит способ избавиться от того, чему не место в нем.
Ариман кивнул. Чего ждать от демона, если не загадочных фраз и зловещих предсказаний?
Отвернувшись, Азек отдал команду соратникам и повел их в непроглядную черноту потока. Вода поднялась ему до бедер, потом до живота; течение все сильнее толкало воина. Беспорядочные струи и невидимые быстрины словно бы вцеплялись в него, стараясь утянуть то в одну, то в другую сторону, но Ариман придерживался выбранного пути.
Вода дошла ему до груди, потом заплескалась вокруг наплечников. Азек шел все медленнее, чувствуя, как холод усиливается с каждым его шагом. Позади корвида судорожно дышали другие легионеры.
Когда Ариман погрузился в реку по шлем, перед глазами у него заплясали и завертелись огоньки, похожие на отблески костра. Воин продолжал идти, хотя вода уже накрыла его с головой.
Звуки стали приглушенными, поле зрения сузилось. Азек не слышал ничего, кроме рева ледяных струй, и видел только бешено кружащиеся частицы ила. Он ощущал вкус пепла и смрад горящего прометия, обожженной стали и растекшейся плоти. Собственное дыхание опаляло Аримана с такой силой, словно его легкие горели изнутри.
В груди легионера зашевелился страх — эмоция настолько чуждая и давно забытая, что Азек даже не сразу распознал ее.
Мощь потока росла по экспоненте, каждый следующий шаг давался все тяжелее. Воин ступил в реку под прямым углом к берегу, но сейчас будто бы шел строго против свирепого течения.
Наклоняясь вперед, Ариман упорно преодолевал глубинные быстрины. Злобные придонные токи врезались в него, пытаясь развернуть, били наотмашь и бросались под ноги, лишая равновесия, но он продолжал идти.
В шлеме у него раздавались искаженные голоса, паникующие и вопрошающие, но равно неразборчивые из-за грохота струй. Броня, возражая против такого обращения с ней, шипела сервоприводами и блокировала сочленения, но Ариман по-прежнему боролся с неодолимой силой реки.
Наконец ему пришлось сдаться.
Течение сбило Азека с ног сокрушительным ударом в туловище. Сорванный с якорей-сабатонов, он отдался на милость реки душ, и поток Счислителя увлек воина прочь.

Глава 16: Из пламени. Исключительная ненависть. Помутневшее зеркало

Всплыв на поверхность океана, Амон жадно втянул ночной воздух. Его грудь поднялась под доспехом, легкие расширились, и пляшущие перед глазами советника искры понемногу угасли. Он вдохнул еще раз; в посеревший мир вернулись краски, а световой туннель, словно бы втягивавший легионера, растворился.
Задышав более размеренно, Амон попробовал сориентироваться на местности.
«Где же я?»
Последнее, что помнил воин — лицо отца, который смотрел на него, пока текущая через плато река неумолимо утягивала советника в глубину. Призрачные руки тащили его на дно, легкие разрывались от удушья, по телу расползался могильный холод…
Амон бился с тварями, старавшимися утопить его, пока они не выпустили легионера.
«Я победил или просто надоел им?»
Советник выбросил посторонние мысли из головы и развернулся, ища глазами берег или какой-нибудь заметный объект.
Ничего.
Он дрейфовал в темных водах, поднимаясь и опускаясь на могучих волнах.
«Что это, Великий Океан? Так он выглядит на самом деле?»
Нет, Амона окружало нечто иное. Прежде оно существовало только в мечтах, но теперь воображаемое стало реальным, лишенным любых ограничений — кроме тех, которые люди сами накладывали на себя.
Над воином простирался усыпанный бриллиантами ночной небосвод, однако знакомых созвездий на нем не встречалось.
Легионер удерживался на плаву в массивной броне, подгребая руками и ногами, но уже начинал беспокоиться. Доспехи Астартес защищали хозяев даже от космического вакуума, поэтому Амон мог бы не бояться утопления… если бы его латы не были расколоты во многих местах.
Он чувствовал, что броня тяжелеет с каждой секундой. Поножи уже залило доверху, и влага громко булькала внутри доспеха, заполняя все его пустоты.
Нечаянно глотнув воды, советник сплюнул.
«Пресная, никакой соли. Значит, я не в обычном океане».
Перед мысленным взором Амона внезапно пронеслась неудержимая кавалькада образов, и он удивленно заморгал. Ему явились не видения потенциальных вариантов будущего, как это случалось с Корвидами, а собственные яркие воспоминания.
Легионер вновь пережил сражение с Волками на Просперо, испытал восторг от встречи с Императором на Никее — восторг, быстро сменившийся унынием. Он с гордостью вспомнил, как маршировал на передовой Великого крестового похода и исследовал все более замысловатые и прекрасные области знания. Смеясь от радости, Амон слышал музыку, которой внимал ребенком, видел перед собой страницы томов, прочтенных столетие назад, и картины, над которыми плакал в галерее на одной из планет чужаков.
— Так эта вода… память мира.
Воин не удержался на поверхности, и волны накрыли его с головой. Оказалось, что он ошибся — странный океан состоял не из воды в привычном понимании слова, а из гораздо более сложной жидкости. Эта шелковистая влага с неописуемо изящной структурой состояла из неисчислимых мельчайших частиц, поэтому любая молекула в каждой ее капле служила хранилищем бесконечных объемов информации.
Ближе ко дну в ней мелькали какие-то огоньки, перемещавшиеся парами. Они кружились и ныряли вместе, как птицы во время брачных танцев над землей.
«Что это такое?»
Советник воспринял концентрированную суть бессчетного множества судеб и канувших в лету воспоминаний — безгранично сложную систему взаимодействий между живыми душами. Он осознал, что погружается в океан вечно пополняющихся знаний.
«Я поплыву по этому морю грез, — подумал Амон. — Я изведаю все секреты, которые оно готово открыть мне».
Нырнув глубже, легионер по частям сорвал с себя доспехи. Латы утонули во мраке, и огоньки метнулись к пластинам брони. Воин понял, что океан жаждет изучить их — узнать, какие солнца иных миров согревали их, какие попадания сдирали с них краску и какие истории они расскажут о носившем их существе.
Освободившись от доспехов, Амон с наслаждением ощутил небывалую легкость бытия. Его тело наполнилось энергией, он больше не чувствовал боли от страшных ран. И, случайно выбрав направление, отправился в путь.
Воин не знал, как долго он плыл: с каждым гребком и всплеском воды к нему приходило новое понимание мира, открывались различные перспективы. Перевернувшись на спину, легионер смотрел на неподвижные звезды и о ходе времени судил лишь по тому, как расширились в его разуме горизонты познания.
Амон снова нырнул и, проглотив немного воды, познал свершения величайших архитекторов Юпитера; жизнь рабочего в трудовых лагерях, окружающих грандиозные постройки Императора на горных хребтах Гималазии; приятное волнение археологов, раскопавших затерянный город в районе пылевых бурь к югу от Тали.
Советник выплыл на поверхность, опьяненный беспримесной радостью; прежде он и не надеялся изведать нечто подобное. Но, уже собираясь продолжить странствие, воин заметил некую перемену в окружающем мире.
Впереди на линии горизонта нечто поднималось из воды.
«Остров?»
Легионер мощными гребками направился в ту сторону.
По мере приближения к берегу он все отчетливее ощущал подспудный ужас. Суша нагоняла жуть тем, что казалась единственной областью постоянства в текучем, вечно преобразующемся океане возможностей для роста и развития.
После свободы, дарованной волнами, Амон нисколько не желал ступать на землю, настолько враждебную изменениям, но разве у него оставался выбор? Твердь быстро вырастала перед ним; советник не мог определить размеров острова, но видел, что тот огромен.
Вскоре легионер понял, что плывет к целому архипелагу из нескольких тысяч кусочков суши. Соединявшие их арочные мосты чем-то напоминали стальной каркас пирамиды Фотепа. Расположение островков вызвало у Амона любопытство: он почему-то чувствовал, что обязан узнать эти узоры. Воин постоянно замечал новые аналогии, все более определенные, но не успевал разгадать их смысла — образы пропадали, стоило ему отвести взгляд.
«Возможно, эта твердь не такая уж постоянная».
Добравшись до отвесного берега, Амон полез вверх. Суша оказалась пористой, неровной и узловатой, как древний коралловый риф, поднявшийся со дна морского. Здесь хватало опор для рук, и советник без труда вскарабкался на десятиметровый утес.
Подтянувшись, он перевалился через край вершины, после чего встал и огляделся вокруг. Коралловый остров напоминал дюнное море в черной пустыне; почва впивалась в ноги, словно осколки керамики или зернистый базальт.
Снизу донесся тихий шепот безбрежного океана бесчисленных чудес. Воин полуобернулся к воде, но ему все же хватило решимости, чтобы преодолеть стремление вечно плавать в глубинах памяти. Он двинулся вперед, взбираясь по пути на крутые склоны и увалы неестественных очертаний.
После чудесной легкости, подаренной водой, собственное тело казалось советнику чрезмерно грузным, гораздо более тяжелым, чем при возвращении в плоть из полетов по эмпиреям. Когда-то обтягивающий поддоспешник свисал с плеч — советник Алого Короля сильно исхудал за долгие годы странствий по тайным тропам в поисках пропавшего отца.
Никогда прежде Амон не чувствовал себя настолько слабым.
Он покачнулся и, хрипло дыша, опустился на колени. В грудь, казалось, насыпали битого стекла; поднятый ветром песок колол глаза.
Услышав скрип шагов по кораллам, советник устало поднял голову и разлепил веки, склеившиеся от едкого пота и пыли.
К нему ковылял высокий мужчина в рваном плаще с отделкой из темных перьев, опиравшийся на посох-хеку из плавника. Его спутанные седые волосы, зачесанные назад, спускались до земли. Морщинистое лицо перехватывала грязная повязка, скрывавшая глаза; с одной стороны ее покрывала давно засохшая кровь.
— Кто идет? — спросил слепец. — Это ты, Ариман?
Легионер затряс головой, потеряв дар речи при виде того, какая судьба постигла его возлюбленного отца.
Облизнув губы, советник все же ответил:
— Нет, это Амон.
— Амон? — повторил старик. — Ах да, конечно, мой сын… Ты пришел. Все-таки ты пришел…
— Я пересек планету, чтобы найти тебя, — произнес воин. Осознав, что его одинокий поход наконец завершился, он опустил голову на грудь и залился слезами.
Магнус Красный дотронулся рукой до его плеча.
— Сын мой, добро пожаловать в Планетарий.

«Из тьмы к свету».
Когда-то Ариман читал истории спасенных утопающих, и во многих случаях выжившие рассказывали, что видели ослепительный свет за несколько мгновений до того, как их вытащили из воды. По утверждениям некоторых, им являлось нечто божественное, но Азек давно уже понял ложность подобных заявлений. Такие ощущения порождались обычными механизмами диссоциации — средством защиты разума, которое срабатывало в моменты чрезвычайной опасности, чтобы отвлечь человека от факта его неминуемой гибели.
И тем не менее, когда темные волны вынесли Аримана на поверхность, воину показалось, что он мчится по узкому туннелю к ярчайшему в мире сиянию.
В следующий миг чувство невесомости исчезло, а холод реки сменился опаляющим зноем. Непроницаемая тьма вокруг Азека так молниеносно сменилась мерцающим оранжевым светом, что объекты в его поле зрения размылись и посерели. Охваченный чудовищной дурнотой, Ариман рухнул на четвереньки.
Сорвав и отбросив шлем, легионер изверг наружу содержимое желудка — то немногое, что там оставалось. Обычно постлюди не страдали от подобных недугов, но сейчас у Азека дрожали руки и ноги, перед глазами все вращалось, а живот стискивали спазмы, как при отравлении.
Ариман простонал и сжал расставленные пальцы в кулаки, загребая черные жирные комья пропитанной нефтепродуктами земли. Осознав, что источник нестерпимого жара находится где-то сзади, воин оглянулся через плечо и увидел пустыню, объятую огнем до горизонта.
Вал оранжевого пламени и столпы канцерогенного дыма вздымались до небес. День превратился не просто в ночь, но в пылающую преисподнюю из верований древних. В пожаре плавились цистерны и хранилища из стали-серебрянки. Буровые вышки километровой высоты обмякали, будто слепленные из воска. Стены контейнерных складов гнулись, трескались и рушились под тяжестью крыш.
Посреди полыхающего комплекса стояли обугленные остовы брошенной техники — тысячи колесных грузовиков, бронетранспортеров, основных боевых танков и выгоревших бензовозов. Ощутив невыносимый смрад жженого металла и жареной плоти, Азек зажал нос и рот грязной ладонью. Он уже вдохнул целую горсть праха, словно стоял у трубы крематория.
Кое-как встав на ноги и подобрав шлем, он неуклюже поплелся от горящих развалин перерабатывающего комплекса. Из глаз воина катились едкие слезы, в глотке невыносимо першило от жара и смога. Он брел, пока от бессилия не свалился вновь за разбитым корпусом «Носорога», лежащего в закопченной от снаряда воронке.
Закашлявшись, Азек обильно отхаркнулся пенящейся черной мокротой и поневоле прикрыл глаза рукой от потоков жара и яркого света, которые расходились от этого пожара размером с город.
В дымном мареве Ариман заметил несколько силуэтов, но лишь после того, как те приблизились, узнал в них товарищей по легиону. Первым из пелены возник Хатхор Маат, опустошенный после недавних переживаний. Вторым появился Санахт: мечник чуть ли не впервые выглядел неуравновешенным. Последним до них добрался Толбек, и было заметно, что пламя досаждает даже адепту Пирридов.
Каждый из бойцов, зайдя в укрытие за подбитой бронемашиной, опускался на корточки рядом с Азеком.
— Куда мы?.. — с трудом произнес Санахт.
— Не знаю, — сказал Ариман.
Толбек потер обугленный остов «Носорога» рукой в латной перчатке. Он только размазал копоть, но легионеры все же сумели рассмотреть эмблему на борту: изображение великого государя, который разбрасывал нечто вроде зазубренных клыков.
— Знакомый рисунок? — спросил пиррид.
Азек кивнул.
— Царь Кадм, сеющий зубы дракона.
— Герб Йеселти, — вставил Хатхор. — Трон, это ведь значит, что…
Ариман поднялся на ноги и взобрался по «слону воронки. Выглянув над ее неровным краем, корвид увидел лагерь армии, способной завоевать всю планету: десятки тысяч единиц бронетехники, миллионы солдат, армады летающих машин.
Над воинством реяли знамена с орлом, держащим в лапах скрещенные молнии.
— Мы на Терре, — подтвердил Азек.

Пока отряд поднимался к вершине по пышной лестнице, Гамон разглядывал каждую из статуй. Лица изваяний оказались смутно знакомыми: Лемюэль уже видел многие из этих скульптур на мраморных постаментах вокруг площади Оккулюм в сердце Тизки.
— Ты знаешь, кто они? — поинтересовался Виддоусин.
— Когда-то знал, — ответил летописец, не скрывая нарастающей горечи, — но после пси-неводов ваших дознавателей и нескольких лет издевательств в той адской дыре посреди космоса их имена стерлись у меня из памяти.
Ольгир пожал плечами, как будто услышал что-то маловажное, и Гамон пришел в гнев.
— Моя жизнь и страдания для тебя ничего не значат, верно?
Услышав злость в голосе Лемюэля, воин остановился.
— Ты запятнан малефикарумом, — сказал Волк. — Тебя оставили в живых только потому, что Йасу Нагасена решил, будто ты поможешь нам уничтожить остатки души Красного Циклопа. Думал, тебе это понятно.
— Я… Мне казалось…
— Тебе казалось, что тебя помиловали? Нет прощения тем, кто якшался со злом, только покаяние.
— А как же это? — Гамон показал Ольгиру обрубок руки. — Разве такого наказания мало?
— Фенрис хьольда, нет! — рассмеялся Виддоусин. — Судя по тому, что говорит Бъярки, твое искупление только началось!
Легионер хлопнул себя по бедру и продолжил подъем, весело покачивая головой так, словно отпустил самую удачную шутку в своей жизни.
— Не стой! — крикнул он Лемюэлю. — Иди в моей тени, или я убью тебя.
Гамон заковылял по ступеням вслед за Ольгиром. Боль в искривленных ногах распаляла его ненависть к тюремщикам, хотя летописец понимал, что злиться бессмысленно. Чего он добьется, гневаясь на них? И все же Лемюэль не успокаивался, воображая, какими способами разделался бы с Волком.
На сто восьмом варианте казни Виддоусина пленник добрался до верха лестницы. Машинально переставляя ноги, Гамон вдруг обнаружил, что ступени закончились.
До пика горы было еще очень далеко, но воздух уже стал разреженным. Вокруг площадки располагались каменные шпили, идеально обрамлявшие солнце. Выступы имели угловатые очертания и разделялись равными промежутками; очевидно, возникли они не в результате природных процессов.
Кто-то придал внутренней части горного склона форму исполинского амфитеатра, похожего на ристалища, где древнеримейские монархи устраивали кровавые игры ради увеселения толпы. Над ареной почти пятисотметрового диаметра возвышались ярусы каменных скамей, уходящие на головокружительную высоту.
Здесь разместились бы десять тысяч зрителей.
Но гостей ждал только один.
У Лемюэля скрутило кишки, а мочевой пузырь неуправляемо сжался, пытаясь опорожниться.
— Нет, — сказал Гамон, как будто отрицание реальности могло изменить ее. — Нет…
Точно напротив поднявшегося на ристалище отряда на золотом троне, установленном в пышном императорском павильоне, сидел осколок души Магнуса Красного. На коленях великана, облаченного в доспех с бронзовой отделкой, лежал блистающий клинок.
Летописец никогда прежде не видел Алого Короля в такой ипостаси, но сразу понял, что примарх снарядился для битвы. Копну волос Циклопа охватывал золотой венец с красным самоцветом в центре, а сверкающий глаз пылал такой исключительной ненавистью, что Лемюэль повалился на колени, всхлипнув от ужаса.
Человеческая озлобленность самого летописца показалась ему ничтожной.
Гамон ненавидел Волков за то, что они на пять лет заперли его в чистилище и изуродовали ему ноги. За то, что Галактика полыхала огнем и по их вине.
Но подобные обиды ничего не стоили в сравнении с болью того, кто потерял сожженную родину и убитых сынов.
— Как вам нравится место вашей казни? — спросил Магнус.

Четверо легионеров шагали от разбитого «Носорога» к имперским позициям, изумленно озираясь вокруг. Все они уже десятилетиями не ступали на Терру и по большому счету не надеялись вновь побывать здесь. И пусть над землей висела густая пелена нефтехимической сажи и пепла, каждый вдох здесь казался особенным.
— Поверить не могу, — произнес Хатхор Маат. — Я всегда предполагал, что истории о путниках, переброшенных Великим Океаном во времени, — просто аллегории или метафорические отображения скрытых смыслов. Не представлял, что они правдивы.
— Думаю, каждый из нас так считал, — отозвался Ариман.
— Тогда почему мы поверили слову демона? — требовательно спросил Толбек. Пылающий ад вокруг них усиливал холерические черты пиррида. — Ухватились за соломинку?
— Другой надежды у нас не оставалось, — указал Санахт.
— Все поддакиваешь Азеку, так?
— Хватит! — рявкнул корвид, видя, что мечник потянулся за клинками. — Наше появление заметили.
К воинам приближался полуэскадрон кавалеристов на переливающихся металлом скакунах с огненно-красными вымпелами.
— Наш легион ведь участвовал в этом сражении? — уточнил Хатхор.
— По-моему, да, но все записи об этом погибли вместе с Просперо, — ответил Ариман, стараясь вспомнить краткие строчки информации о Беотийских кампаниях.
— Тогда нам стоит ожидать, что эти бойцы удивятся встрече с четырьмя легионерами, идущими из развалин вражеского комплекса? — поинтересовался Санахт, когда пятеро всадников опустили мерцающие пики со стальными наконечниками.
— Да, — согласился Азек и добавил с ноткой искреннего сожаления в голосе: — Но мы — космодесантники, а в те годы все Легионес Астартес были верны Императору.
Кавалеристы натянули поводья, придержав кибернетических коней, и Ариман увидел, что перед ним гусары в зеленых мундирах и касках с плюмажами. Шлемы, не защищающие лицо, выглядели непрактично.
Осознав, что наткнулись на космодесантников, всадники немедленно подняли копья. Их командир, убрав пику в чехол на боку скакуна, пришпорил его и направил к воинам Тысячи Сынов.
— Капитан Берардо Бон-Джованни, — представился он на готике с заметным акцентом и растянутым произношением урожденного терранина. — Мы не ждали, что сегодня утром кто-нибудь выйдет из того пекла, уж тем более легионеры.
Кивнув, Азек заявил:
— Гибель одной из терранских династий, пусть мятежной, заслуживает нашего внимания.
— Не спорю, господин, — ответил Берардо, — но нам бы не повредило какое-нибудь предварительное уведомление.
Ариман был впечатлен. Большинство смертных растерялись бы в присутствии Астартес Императора, но гусарский капитан сохранял спокойствие. Его бойцы меж тем выстроились в шеренгу, держа копья вертикально. Их багряные флажки хлопали на беспорядочных тепловых потоках, струящихся из перерабатывающего комплекса.
— Ты, разумеется, прав, — сказал Азек, — но события развивались так, что от нас потребовались немедленные действия, а в подобных ситуациях иногда приходится забыть об учтивости к товарищам по оружию. Приношу извинения тебе и командующему Селюду.
— Вы же легионер, мой господин, и не обязаны извиняться, — произнес Бон-Джованни. — Кроме того, командующий Селюд уже не руководит операцией.
— О, конечно же! — Ариман только что вспомнил нужный отрывок из архивных записей. — Его сняли в… ноль шесть тридцать пять, не так ли?
— Верно, но как вы узнали?
— Тебе известно, к какому легиону я принадлежу?
— Судя по знакам различия на броне, господин, вы из Пятнадцатого.
— Вот ты и ответил на свой вопрос.
Берардо кивнул с беспечной ухмылкой и заерзал в седле, словно обдумывая, продолжать разговор или нет.
— Капитан? — подбодрил его Азек.
— Насчет событий, упомянутых вами… Мы можем как-то помочь?
Гусару явно хотелось заслужить немного славы в совместном бою с лучшими воинами Императора.
— Вообще говоря, да, — сказал корвид.

Пром осторожно шагал к Магнусу, ощущая на себе взгляды множества невидимых наблюдателей. Ряды скамей над ареной пустовали, но шелест дующего над ними ветра казался глухим шепотом притихших зрителей.
— Тебе знакомо это место, верно? — поинтересовался Бёдвар.
Дион кивнул.
— Циклоп решил посмеяться над нами. Он не сомневался, что я пойму значение амфитеатра.
— Тогда посмеемся над ним в ответ, — ухмыльнулся Бъярки. Повернув голову, он сплюнул на песок и перебросил инеевый клинок из одной руки в другую. Пром даже не заметил, когда фенрисиец достал меч.
— Хьольда! — крикнул рунный жрец примарху, размахивая оружием так, чтобы расслабить мышцы перед схваткой. — Шикарную бойцовую яму ты вырыл, но я видал и получше! У нас на Фенрисе фатсерки вырубали их во льду, а у балтов выходило… непосредственнее, йа? Шипы из костей по краям, голова-другая на копьях, все такое. Но у остмаанов… Ох уж эти остмааны. Даже когда они утоляли жажду-до-земель и могли бы не отправляться на смертоубийства, все равно ходили в набеги и брали множество пленников. Потом выставляли целые племена друг против друга и обагряли снег красным даже в бесснежную пору.
Бёдвар умолк. Скалясь, как безумец, он неторопливо повернулся вокруг своей оси и медленно кивнул, после чего вонзил меч в песок перед собой.
— Но для того чтобы мы сразили тебя еще раз, сгодится и такая яма.
Дион встал слева от Бъярки. Магнус поднялся с трона; его единственный глаз пылал гневом.
— Ты действительно думаешь, что вы способны одолеть меня?
Фенрисиец пожал плечами.
— Может, да, а может, нет. С каких пор это имеет значение?
— Сейчас имеет, — вмешался Нагасена. Подойдя к Волку с правой стороны, он обнажил позаимствованный у кого-то клинок. — Если верить Менкауре, исход будет иметь огромное значение.
Какой бы сильной ни была взаимная неприязнь Прома и Йасу, псайкер как будто огорчился, увидев агента без Сёдзики. Пусть новый меч, изготовленный настоящим мастером, обладал превосходным балансом, но он не принадлежал Нагасене. Йасу не приносил клятв на этом клинке.
— Менкаура, Слепой Оракул, — произнес Алый Король. — Я желаю видеть моего сына.
— Тебя предупреждали, — сказал Дион, игнорируя просьбу Циклопа. Библиарий извлек из ножен пси-меч из голубоватой стали с кристаллическими вставками. — Я был там. Пришел туда вместе с Таргутаем Есугэем и еще многими из моих братьев, чтобы поддержать тебя. Мы явились по своей воле, ибо верили, что поступаем правильно.
Пром шагнул к Магнусу, и клинок бывшего Ультрамарина засветился по всей длине от прилива ментальной энергии.
Дион едва справлялся с гневом, который до сих пор тлел, будто присыпанный костер, но сейчас грозил разрастись в неудержимый пожар. Библиарий смутно осознавал, что слева от него рассредоточиваются «Урсараксы», а вораксы занимают позиции справа, но не обращал внимания на автоматонов. Вся ярость, боль и мучительное осознание того, что его предал собрат по дару, хлестали из ауры Прома потоком душевных страданий.
— Ты нарушил обещание, данное Императору и твоим братьям! — взревел Дион. — Мы защищали тебя, а ты солгал нам! Всем нам. У тебя нет никакого права гневаться на нас! Тебя предупреждали. И ради чего ты совершил измену? Чтобы заглянуть в бездну и узнать, посмотрит ли она в ответ?
— Ты понятия не имеешь, что я видел, — заявил Циклоп.
Покачав головой, библиарий сделал еще шаг вперед. Соратники последовали за ним, однако Пром ощутил их неуверенность. Он чувствовал то же самое: атака на примарха, пусть даже на осколок его сущности, весьма напоминала самоубийство.
Но Диона это уже не беспокоило.
Он направил меч в сердце Алого Короля.
— Я дословно запомнил тот эдикт Императора: «Горе тому, кто осмелится проигнорировать запрет или попытается меня обмануть. Он станет моим врагом, а на его голову и головы его последователей обрушится такая кара, что до конца мира они будут проклинать тот день, когда отвернулись от моего света». Ты посчитал, что это пустая угроза? Ты серьезно решил, что твоя ложь останется незамеченной, что тебе удастся изменить отцу так, чтобы Он ничего не узнал?
С каждой фразой Прома его клинок блистал все ярче, пока не засиял подобно солнцу.
— Ты нарушил обещание, данное Императору, — повторил воин надломленным голосом. Произнося слова, что годами бродили внутри него, Дион ощущал, как его сердца разбиваются вновь. — Поэтому я спрошу вот о чем: чего ты ждал, если не того, что против тебя направят примарха Русса и его Волков?
Ловко спрыгнув на песок, Магнус направился к имперцам. Собравшись с духом для неизбежной битвы, Пром закрылся псионическими щитами и вскинул пламенеющий меч к плечу.
Циклоп спокойно прошел в центр арены, словно гладиатор-чемпион, готовящийся к схватке за свободу. Вораксы и «Урсараксы», растянув строй по дуге, окружили примарха с флагов. Космические Волки встали рядом с вожаком — все, кроме Ольгира, который остался возле Лемюэля Гамона. Только сестра Цезария не приближалась к воинам: она подавляла своим нуль-полем дар Менкауры и в то же время не хотела ослаблять способности Диона и Бёдвара.
Оглядев собранные против него силы, Алый Король усмехнулся.
— Скажи, мастер Нагасена, сколько бойцов следовало за тобой, когда ты взбирался по ступеням Общины, чтобы перебить Воинство Крестоносцев?
— Около трехсот Черных Часовых, — ответил Йасу. — Но я шел туда не с тем, чтобы отнимать жизни.
— Не говори с ним! — резко бросил библиарий.
— Три сотни? — переспросил Магнус. — Может показаться, что отряд такой численности прискорбно мал для потенциально опасной операции.
— Пожалуй, но возможную бойню предотвратил один из твоих сынов, — произнес Нагасена. — Воин по имени Атхарва.
Пром заметил в биополе примарха вспышку болезненного сожаления; будь на месте Магнуса кто-то иной, Дион назвал бы это чувством вины. Но эмоция исчезла сразу же после того, как библиарий увидел ее.
Циклоп повернулся влево, потом вправо, изучая окружившее его кольцо из плоти и стали. Подняв золоченый хопеш, Алый Король описал клинком сверкающую восьмерку, и его глаз блеснул предвкушением битвы.
— Как думаешь, хватит ли тебе бойцов, чтобы убить меня?
— Посмотрим, — промолвил Йасу.
Ухмыльнувшись, Магнус с хрустом покрутил шеей.
— Обязательно посмотрим.
Опустив меч, Пром оглянулся через плечо на Креденса Аракса и Виндикатрицу, ждавших его приказаний.
Кивнув, Дион скомандовал:
— Огонь!

Под широким коралловым отрогом на острове примарха парила сфера варп-пламени. Эта лампа, не требующая топлива, отбрасывала теплое сияние на лица Амона и его генетического прародителя. Оба сидели в безмолвии, наблюдая за танцем звезд с высокого утеса над темным океаном.
Когда советник смотрел на небо из воды, светила казались ему статичными, однако теперь стало понятно, что они движутся по замысловатым траекториям. Перемещения созвездий выглядели случайными, но в действительности подчинялись закономерностям не менее точным, чем часовой механизм.
Амон всмотрелся в черты Магнуса. Случилось то, что воин ранее считал невозможным: его отец одряхлел. Алый Король сохранил отвагу, с которой шел в сражение против Лемана Русса, и его скрытый под повязкой взор не утратил мудрости, но морщины на лице Циклопа напоминали глубокие каньоны, а пожелтевшая кожа — тонкий пергамент.
Советник не знал, с чего начать разговор. Он всегда легко общался с отцом, но сидевший рядом старик был совершенно незнаком Амону. Возможно, для Магнуса прошло столько времени, что примарх забыл о дружбе с сыном?
Впрочем, даже просто находясь рядом с Алым Королем, легионер ощущал прилив свежести. Усталость, терзавшая советника после того, как он выбрался на берег, понемногу отступала. Да, подобное обновление дорого обошлось ему — вместе с силами вернулись и прежние муки: жуткая боль в трущихся друг о друга осколках позвоночника, которые павониды скрепили бесчисленными фрагментами новой ткани, обещала остаться с ним навсегда.
— Прости меня, сын мой, — наконец произнес Циклоп.
— За что?
— За то, как ты страдаешь по моей вине. — Магнус смотрел вдаль, на волны. — И за то, что я бросил тебя в Великом Океане. Не по злой воле, просто растерялся. Тогда я… обезумел от горя, и к тому же мне предстояло в одиночку создавать Планетарий.
Амон испытал прежде немыслимое для него чувство: гнев на своего примарха.
— Тогда зачем вы просили меня помочь?
— Разве?
— Да, на вершине Обсидиановой Башни. Вы сказали, что мы построим величайшую библиотеку в истории Галактики. Пообещали мне, что мы возведем ее вместе.
Сокрушенно вздохнув, Алый Король покачал головой.
— В ту пору я обожал хвастаться.
— «В ту пору»? — повторил советник. — Как долго вы пробыли здесь?
Пожав плечами под мантией, украшенной вороновыми перьями, Циклоп снова вздохнул:
— Слишком долго. А сколько лет потратил ты, разыскивая меня?
Амон ощутил, что Магнус не желает отвечать прямо.
— Не знаю, но думаю, что очень много. На Планете Чернокнижников непросто отслеживать ход времени.
Циклоп кивнул, признавая правоту воина. Снова воцарилось молчание.
— Значит, вы нашли место для Планетария, — произнес советник, глядя на океан.
— Да, — подтвердил примарх. Он потер лицо ладонью, и Амон осознал, что его отец изможден до глубины души.
При виде согбенного Алого Короля воину хотелось плакать.
— Покидая тебя в варпе, я… не был собой, — проговорил Магнус, не отводя скрытого повязкой взора от сферы холодного пламени. — Большая часть моей сущности необратимо распадалась, и от меня уже откололось… чрезмерно многое. По правде сказать, сейчас я не уверен, что моя душа когда-нибудь восстановится. Я боюсь, что буду слабеть с каждым вздохом, если отправлюсь обратно.
Видя, насколько беззащитен Циклоп, легионер перестал гневаться.
Как же плохо Амон и его братья понимали всю тяжесть бремени, что несет их отец; как же охотно они полагали его извечное могущество и непоколебимую силу естественными и неизменными.
Алый Король протянул руку к шару варп-огня, глядя в его прозрачное нутро.
— Когда я… пришел в себя, то обнаружил, что ты очень, очень далеко от меня — и в пространстве, и во времени. Искренне хотел перенести тебя ко мне, но… услышал зов океана. Он привел меня в этот мир, где я решил сотворить Планетарий. Определив, какие труды ждут меня, я понял, что сумею довести работу до конца лишь в одиночку.
— Почему же? — требовательно спросил Амон. — Я бы помог вам!
— Нет, ты бы давно уже умер.
Советник осекся. Судя по словам Магнуса, тот провел на острове столько лет, что за такой срок, несомненно, скончался бы и функционально бессмертный космодесантник.
— И все эти годы вы непрерывно создавали Планетарий? — уточнил воин. — Наполняли мировой океан воспоминаниями?
— Да, в основном, — широко улыбнулся примарх. — Иногда я летал по эмпиреям, чтобы лучше понять, как изменилась Галактика в мое отсутствие. Однажды я даже рискнул проникнуть в Гибельный шторм и вывел из варп-бури Лоргара терпящий бедствие корабль сынов Вулкана.
— Но что нам делать теперь?
Циклоп поднялся на ноги. Из-под его плаща с вороновыми перьями показались матово-бронзовые латы и красные птеруги из вываренной кожи.
— Мы вернемся к остаткам нашего великого легиона. Попробуем закончить то, что я начал здесь, пока у меня еще есть немного времени.
Встав, Амон протянул ему руку.
— Закончим это вместе.
— Согласен, — ответил Магнус.

Часть третья: Отверзение уст

Глава 17: Души-отголоски. Кровь и песок. Хороший человек

Ариману и его соратникам потребовалось еще шесть часов, чтобы добраться до нужного места. Они пробирались по овражистым склонам предгорий и продирались через нескончаемые леса, обходя громадные углубления с загрязненной жижей, где раньше блестела на солнце озерная гладь.
Кислотные дожди, поливавшие горный хребет, отравляли воду и разрушали экосистему, которая и без того уже пострадала за столетия глобальной войны. Из трещин в скалах струились огнеопасные пары, и утесы заволакивала дымка, грозящая воспламениться в любую секунду.
Легионеры шагали быстро и безостановочно, однако Тупеловские Уланы не отставали от них. Всадники направляли своих железных скакунов по грунтовым военным дорогам, пересекавшим измученную землю — край горелых остовов техники, спаленных поселков и тлеющих погребальных костров из тел, сложенных наподобие поленьев.
Возглавлял отряд Бон-Джованни; капитан по мере сил прокладывал путь между тысячами лагерей имперских войск, что раскинулись вокруг объятых пламенем перерабатывающих комплексов Йеселти. Понемногу группа поднималась к пикам, которые соседствовали с вершинами Киферона.
На западе виднелся огромный город с ржавыми зданиями из отработавших ракетных ускорителей — Мегара, где полки Старой Сотни впервые принесли клятву верности перед тем, как отправиться с Терры на завоевание Солнечной системы. Берардо сообщил, что поселение на карантине. Боевики враждебных Объединению подпольных ячеек рассеяли там возбудитель прожорливой геночумы, жертвы которой чудовищным образом срастались с неорганическими объектами.
Город вскоре скрылся за горными склонами, но чем выше поднимался отряд, тем все большие участки Терры открывались взору.
Далеко на восток и юг уходили широкие ущелья — сухие пыльные каньоны, по которым в прошлом текли извилистые реки. Воины шагали в угрюмых рукотворных сумерках: тусклый солнечный свет едва пробивался через несколько слоев ядовитого смога, что расползался от перерабатывающего комплекса.
Легионеров зачаровывали пейзажи истерзанной войной планеты-колыбели человечества. Их окружали пустоши с окаменелыми деревьями и заполненными льдом воронками от снарядов; в ионосфере тянулись полосы свирепых углеводородных бурь; где-то вдали мерцали шпили ракетной базы, а на востоке, где целые флотилии транспортов сновали между поверхностью и орбитальными платформами, сталкивались искусственные «северные сияния».
Аримана по-прежнему удивляло то, что подобная красота идет рука об руку с безудержными разрушениями — противоречие, которое сопутствовало всем братоубийственным войнам с того дня, как примат впервые поднял костяную дубину, чтобы вышибить мозги сородичу.
Взгляд Азека привлекла далекая тень исполинского звездолета с матово-черным корпусом. Левиафан висел в облаках, окруженный армадой гравитационных буксиров. Казалось невероятным, что гигантский корабль вообще держится в воздухе, и его вид пробудил в легионере…
«Дар прозрения корвидов?»
«Воспоминание?»
Уланы Бон-Джованни воздели пики, салютуя монструозному космолету под радостные кличи. Бойцы вновь и вновь скандировали его название — «Люкс ферем», желая ему доброй охоты и безопасного странствия.
Наконец отряд свернул с военных трасс и начал взбираться по горным тропам, где встречались следы от шин гражданских вездеходов. Поднимаясь по петляющему серпантину, группа в итоге добралась до неровной трещины меж двух пиков.
Ариман не бывал здесь раньше, но узнал расселину по описанию, данному Камиллой Шивани. Легионер осознал, что они приблизились к одному из осколков Магнуса, и по спине у него пробежала дрожь предвкушения.
Серпантин перешел в широкое плато — фрагмент склона, сброшенный разрывом шального снаряда. На площадке полукругом стояли три грузовика простой и надежной модели «Карго-6», запылившихся во время подъема. Растянутые между ними брезентовые тенты образовывали нечто вроде крыши временного лагеря.
Азек повел группу к зоне раскопок. По пути он рассматривал десятки контейнеров, герметичные капсулы для образцов, проходческое оборудование, многочисленные палатки и жилукрытия, аккуратно и толково расставленные вокруг. Четыре местных сервитора подняли головы, безо всякого выражения на лицах взглянули на воинов и тут же вернулись в состояние покоя.
— Мы на месте? — спросил Толбек.
Он остановился перед дверным проемом в крутом выходе породы — массивным трилитоном из двух вертикальных глыб с перемычкой.
— Как ты думаешь, сколько еще тут проходов, ведущих в самое чрево горы? — язвительно спросил Хатхор Маат. — Конечно, на месте.
Всадники спешились и привязали киберскакунов к грузовикам, что показалось Ариману совершенно ненужным и странно анахроничным поступком. Как только Уланы выстроились у входа, уперев приклады винтовок в плечи, Берардо кивнул Азеку.
— Войти и вывести всех, — приказал корвид. — Ничего не повредите там.
— Есть, мой господин. — Капитан со щелчком опустил забрало, и по горизонтальной полоске визора скользнули зеленые курсоры фотомеханических прицелов.
— Потом сопроводите археологов вниз, до ближайших имперских позиций, — добавил Ариман. — Задерживаться им не позволяйте, но и пострадать они не должны. Все понятно?
— Будет исполнено.
Бон-Джованни рубящим движением ладони указал на вход, и в наушнике Азека застрекотали вокс-сигналы, которыми обменивались солдаты. Пятеро Уланов скрылись во мраке; только рыскающие по сторонам лучи фонарей указывали, как глубоко они проникли в гору.
— Зачем ты позволил смертным идти первыми? — поинтересовался Толбек. — Если ты прав и внизу действительно ждет осколок Магнуса, его должны обнаружить мы.
— Если я прав, то мы сейчас в центре событий, которые на протяжении десятков лет оставались загадкой для ученых нашего легиона.
— Каких событий? — уточнил Санахт.
— Лучше тебе не знать, — предупредил корвид. — Мы идем по лезвию бритвы, и даже крошечное отклонение может привести к неописуемым последствиям.
Толбек подступил к нему с кулаками, объятыми огнем.
— Опять твои чертовы тайны, Ариман? — прошипел пиррид.
— Полегче, Толбек. — Мечник до половины вытащил клинки из ножен.
Адепт Пирридов накинулся на Санахта:
— Или что? Ты целиком обнажишь свои миленькие крохотные мечи и попробуешь справиться со мной? Никому из вас не по силам прикончить меня!
— Остынь, — сказал Хатхор Маат, положив ему на плечо руку в латной перчатке. — Не трать свое пламя на братьев, прибереги его для врагов.
Сбросив его руку, пиромант направился к арке-трилитону.
— Ждите здесь, если вам угодно, а я вхожу, — бросил он.
— Постой, Толбек! — крикнул Азек, но пиррид, словно не услышав, ушел внутрь горы. — А, чтоб его… Маат, идем за этим глупцом, пока он все не испортил. Санахт, жди здесь и смотри, чтобы нам никто не помешал. Когда археологи вернутся на поверхность, проследи, чтобы их невредимыми отправили вниз.
Кивнув, мечник эффектным жестом выхватил и прокрутил клинки. Ариман и Хатхор начали спуск; благодаря авточувствам брони корвид прекрасно видел в пыльном сумраке туннеля. Наклонный коридор с лицевой кладкой пересекали многочисленные галереи, где спорадично вспыхивали и гудели люмены в защитной сетке.
Воины догнали Толбека в сводчатом зале, где стояли запыленные изваяния и чаши для жертвоприношений. Туннель здесь резко загибался вниз и по крутой дуге уходил на глубину двухсот метров.
Снизу донеслись отзвуки спора, и Азек с раздражением понял, что капитан до сих пор не зачистил пещеру. Опередив братьев, Ариман быстро спустился до конца коридора и вошел в каверну-часовню с высоким потолком. У дальней стены святилища возвышались парные статуи, золотые и нефритовые, с глазами из лунного камня и обсидиановыми зрачками.
Шестнадцать смертных в облачении хранителей, явно ошеломленных происходящим, стояли с поднятыми руками. Тупеловские Уланы держали их на прицеле винтовок.
— Почему эти гражданские все еще здесь? — поинтересовался Азек.
Никто не ответил, и Ариман вздохнул.
— Я задал вопрос, — произнес он.
— Мы сейчас удалим их, господин, — промямлил Бон-Джованни.
— Поторопитесь.
Гусары начали подталкивать ошарашенных людей к выходу из пещеры. Двое-трое из них протестующе заворчали, но без особой непокорности. Археологов слишком напугало неожиданное появление Легионес Астартес.
Какой-то мужчина неуверенно шагнул к Азеку, протягивая ему голографический пропуск.
— Простите, — с отчаянием в голосе сказал он, — но мы лицензированные хранители, видите?
Голограмма вспыхнула, но Ариман лишь мельком взглянул на нее. Он знал, что пропуск подлинный, однако это не имело значения.
— Господин, это грандиозная находка, — продолжил смертный. — Совершенно неоценимая. Ее необходимо сохранить для будущих поколений. У моих сотрудников есть требуемые навыки и соответствующая аппаратура. Пожалуйста, господин…
— Этот район небезопасен. Вы немедленно покинете его, — отрезал легионер.
— Но…
— Я отдал тебе приказ, штатский.
— Господин, какому легиону я обязан защитой?
— Пятнадцатому.
Мужчина кивнул — очевидно, понял, с кем разговаривает. Азек внимательно посмотрел на хранителя, почему-то чувствуя, что должен знать его.
«Или уже узнавал его однажды».
— Как твое имя? — спросил Ариман, когда Уланы вывели из святилища всех людей, кроме его собеседника.
В каверну вошли Хатхор Маат с Толбеком, и глаза смертного расширились от благоговейного трепета.
— Как твое имя? — повторил корвид.
Человек неохотно перевел взгляд на него и ответил:
— Хавсер, господин. Каспер Хавсер, хранитель, приписанный к…
— Ты шутишь? — перебил его Хатхор.
— Что? — удивился мужчина.
— Ты полагаешь, что это смешно?
— Не понимаю вас, господин.
— Имя, которое ты назвал, — раздраженно пояснил Маат. — Ты пошутил? Это какое-то прозвище?
— Я не понимаю. Это мое имя. Почему вы полагаете, что я шучу?
— «Каспер Хавсер»? — вмешался Азек, снова ощутив, что имя обязано иметь для него еще какое-то значение помимо известной исторической загадки. — Ты не видишь отсылки?
Хранитель, именуемый Хавсером, покачал головой.
— Никто никогда…
Ариман повернул голову в шлеме, взглянул на соратников и снова опустил взгляд на Каспера.
— Очисти помещение.
Кивнув, мужчина пробрался мимо Азека.
— Как только безопасность этого района будет обеспечена, — продолжил корвид, — твоя команда, возможно, получит разрешение возобновить работу. А сейчас эвакуируйтесь в безопасный район и ждите уведомления.
Хавсер еще раз кивнул. Прошмыгнув между Толбеком и Хатхором Маатом, он побежал за своими сотрудниками.
Стоило археологу уйти, как с плеч Аримана словно бы сняли невидимое бремя. Казалось, перед воином только что мелькнул некий момент величайшей важности, отраженный в помутневшем зеркале, но истинный смысл этой смутно ощутимой связи с Хавсером ускользал из пальцев, как бы легионер ни пытался ухватить его и разобраться.
Воцарившееся в зале молчание затянулось. Трое адептов Тысячи Сынов пристально изучали громадные изваяния, и каждому воину открывалось что-то особое в выражениях стилизованных лиц, вырезанных из камня древними мастерами.
— Итак, мы на месте, — сказал пиррид. — Теперь что?
Ариман кивком показал на статуи.
— Хранители не решились повредить скульптуры и потому не узнали, что защищают идолы. Не определили, что лежит за ними. Мы не повторим этой ошибки.
— Ты предлагаешь то, что я думаю? — уточнил Хатхор Маат.
Кивнув, Азек поднял руки. Вокруг ладоней загорелся эфирный свет.
— Как там твой дар Рапторы?

«Урсараксы» и вораксы, все до единого, открыли огонь в одно и то же мгновение. На арене разразилась буря молниевых и волкитных разрядов; каждый автоматов — идеально меткий — целился так, чтобы поразить воплощенный осколок Магнуса и в случае немыслимого промаха не задеть союзников.
Через долю секунды Бъярки упал на одно колено и впечатал кулак в песок. От точки удара побежали трещины, оглушительная ударная волна сотрясла воздух. Из-под земли взметнулся гейзер острых, как бритва, льдинок, который объял Циклопа подобно замерзшему пламени погребального костра.
Алый Король пошатнулся, и порожденный болью рев его музыкой отозвался в ушах Диона. Залпы киборгов служили только для отвлечения внимания — как обманный жест фокусника, они маскировали настоящую атаку. Видя, что противник ослеплен морозными чарами Бёдвара, библиарий сквозь блистающий псионический вихрь бросился на примарха. Ледяные иглы изрезали поверхность его доспеха.
Изморозь и отблески молний слепили авточувства брони, но Пром не нуждался в обычном зрении, чтобы разглядеть Магнуса. Осколок примарха казался ему исполином, сотканным из ослепительного света — непрерывно меняющимся, ярким, словно горящий фосфор, силуэтом гиганта.
Дион подпрыгнул и взмахнул мечом поверху, надеясь обезглавить врага. Рискованный выпад, но в случае успеха битва окончилась бы, не успев начаться по-настоящему.
Пылающий клинок рассек заполненный льдинками воздух.
Циклоп скользнул в сторону мимолетным движением, невозможным для существа из плоти и крови, но ведь Алый Король и не был обычным противником. Меч легионера прошел на волосок от его шеи. В тот же миг, едва Пром опустился на песок, Магнус крутнулся на пятках и, присев, с размаху всадил локоть в бок библиарию.
Матовая броня раскололась под ударом чудовищной силы. Дион почувствовал, как обломки раздробленных ребер впиваются в укрепленную плоть его легких. Столкновение выбило из него дух, но он сумел использовать инерцию, чтобы молниеносным выпадом нанести ответный удар.
Примарх парировал выпад хопешем, вывернул его под рукой Прома и впечатал затыльник оружия в челюсть бывшего Ультрамарина.
Библиарий отлетел, описав в воздухе совершенную параболу. Лицевая пластина его шлема раскололась вдоль, голова запрокинулась так резко, что едва не порвались сухожилия, а кристаллическая матрица пси-капюшона раскрошилась. Дион рухнул наземь, на его треснувшем визоре замелькали помехи и иконки предупреждений.
Превозмогая чудовищную боль, легионер кое-как сорвал разбитый шлем. На него обрушился зной Агхору, ощутимый даже сквозь морозную пелену чар Бёдвара. Холод проник в библиария, и он услышал вой Волков.
Выучка Ультрамарина взяла верх, и Пром поднялся на ноги. Над ареной царила какофония выстрелов и лязга стали. По коже библиария змеились кусачие актинические разряды эфира.
Воины Бъярки и Йасу Нагасена окружили Магнуса, как стая хищников, что загнали жертву и теперь наслаждаются последними мгновениями перед убийством. То, что сыны Русса позволили смертному сражаться рядом с ними, удивило Прома. То, что агент до сих пор не погиб, просто изумило его.
Фенрисийцы силились задавить примарха скопом; они не пытались устраивать поединки или обмениваться колкостями — только покончить с врагом. Изящно бился только Йасу, но даже его атаки были сплошь прямота и простота.
Алый Король отступал под свирепым натиском противников.
Его тело покрывали раны, источающие свет, но решающий удар имперцам нанести не удавалось. Ответный выпад Магнуса — и Свафнир Раквульф повалился на одно колено, обливаясь кровью из глубокой раны в левой ноге. Примарх пнул его сабатоном в грудь с такой силой, что хрустнули кости; воин отлетел на десять метров и выронил свой зазубренный гарпун.
Бёдвар орудовал инеевым клинком, с его пальцев слетали зимние молнии. Ветвящиеся разряды вонзались в Циклопа, испаряя выбросы варп-эссенции. Гирлотнир Хельблинд размахивал огромной секирой, словно опытный палач.
Если Волки бросались на жертву сворой, то Йасу нападал, как жалящая змея, — стремительно и с безупречной меткостью. Его выпады уже трижды свалили бы обычного человека.
Осколок примарха давал отпор каждому из врагов. Он кружился, блокировал и атаковал, будто сам Мстящий Сын. Поймав одной рукой древко опускающегося топора, Циклоп дернул оружие Гирлотнира к себе.
Хельблинд потерял равновесие, но не собирался выпускать секиру. В тот миг, когда Дион снова бросился в схватку, Алый Король рубанул Гирлотнира хопешем. Рана в груди засверкала жгучими электрическими искрами, и фенрисиец свирепо зарычал.
Даже падая, он проклинал Магнуса.
— Нет! — взревел Бъярки, и Циклоп рассмеялся, радуясь его страданиям.
Алому Королю теперь противостояли только Бёдвар, Нагасена и Пром.
Дион лишь сейчас осознал, насколько они недооценили ратное мастерство примарха. Тяге Повелителя Просперо к новым знаниям всегда придавали такое значение, что имперцы забыли: их неприятель не только ученый. Он еще и умелый воин, страшный в гневе.
Магнус увидел, что враги впали в уныние, и ухмыльнулся.
— Не думали, что все закончится вот так? — поинтересовался он.
Почерпнув сил в железной дисциплине Макрагга, библиарий впустил в тело обжигающую мощь эфира.
— Мы еще не закончили, — сказал он, воздев меч к небесам. Из вышины к его клинку ринулось потрескивающее разрядами копье ярко-голубой энергии, способной повергать демонов и разрывать саму ткань пространства-времени.
Она не достигла легионера.
В последний миг Алый Король вытянул руку, и молния прыгнула ему в кулак.
— Дион Пром, только глупец мог подумать, что способен одолеть меня в состязании пси-мастерства, — произнес Магнус, тело которого походило в этот миг на громоотвод в сердце грозы. Он выбросил ладонь в сторону библиария, и доспехи легионера треснули, словно их зажали в громадных тисках. Нагрудник смялся под напором колоссальной мощи.
Бъярки и Йасу снова атаковали примарха. Агент Сигиллита, метнувшись влево, попытался рассечь великану подколенные сухожилия. Бёдвар рванулся за спину Циклопу и призвал в свой меч силы Фенриса: клинок полыхнул самым холодным на свете пламенем.
— За Приглашающего Копья! — рявкнул воин и прямым выпадом всадил оружие в спину Алого Короля. Как только острие меча вырвалось из груди примарха, арену залило многоцветное сияние. Магнус резко развернулся, и его хопеш неумолимо понесся по дуге к черепу рунного жреца.
Перед лицом смерти Бъярки зарычал и обнажил клыки.
И рядом с ним из воздуха явились два дымящихся волка, один — черный как смоль, другой — белый как вьюга. Прыгнув навстречу изогнутому клинку, звери вцепились Циклопу в руку. Они вгрызлись в тело повелителя Тысячи Сынов, разрывая его зубами и когтями. Из новых ран Алого Короля хлынул свет, но тот произнес единственное слово силы, и оба фантома рассыпались мелкой золой.
— Пора кончать этот фарс, — проговорил Магнус.
Тело примарха полыхнуло эфирным пламенем. Он раскинул руки, и вихрь псионической энергии поднялся вокруг него.
Неудержимая ударная волна смела Бёдвара, Нагасену и Прома, словно листья, подхваченные ураганом. Дион грузно рухнул на песок в двадцати метрах от Циклопа, неподалеку от двух магосов Механикума. Техножрецы наблюдали за сражением из тени Ольгира Виддоусина, рядом стоял летописец Лемюэль Гамон. Библиарий заметил, как сестра Цезария что-то кратко сказала Волку, после чего повернулась и бросилась в схватку.
Тряхнув головой, Пром попытался встать.
— Магос! — закричал он. — Огонь! Именем Трона, огонь!
Алый Король расхохотался и прижал легионера к арене, наступив ему на спину пылающим сабатоном.
— Ты привел киборгов, решив, что они идеально подходят для битвы со мной? Согласен, автоматоны верны до невозможности, но ты кое-что забыл. Сколько бы вы ни покрывали их железом, сталью и пластиком, под ними всегда остается ядрышко человеческой слабости.
Извернувшись, Дион глянул себе за плечо на раскрашенных кибервоинов. Вокруг каждого из них мерцали язычки кроваво-красного пламени. Развернувшись, автоматоны навели орудия на прежних хозяев.
— Огонь! — скомандовал Магнус.

Три адепта углублялись в недра горы по извилистой тропе, спускавшейся на сотни метров. Ариман упивался осознанием того, что последний раз смертные проходили здесь больше тридцати тысяч лет назад, и даже мысли о разрушении бесценных статуй в пещере наверху не слишком беспокоили его.
— Он точно тут, внизу? — спросил Хатхор Маат.
— Точно, — ответил Азек с уверенностью, которой не испытывал.
— Перед Камити-Соной ты говорил то же самое, — без своей обычной враждебности указал Толбек.
— Там мы нашли госпожу Шивани. Она стала звеном цепочки, что привела нас сюда. Несомненно, Толбек, ты видишь здесь совпадение космической значимости?
— Конечно, вижу, — вздохнул пиромант. Пламя, окружавшее его ладони, отбрасывало на стены оранжевые блики. — Я знаю, вы все считаете пирридов невеждами, поскольку наши дары чаще всего применяются для уничтожения. Да, мы — простое, прямолинейное братство, но все же входим в Тысячу Сынов. При создании нашего культа магистры Мемфий и Кайтега не набирали в него глупцов. Понятно, впереди у нас тяжелое странствие, но меня тревожит то, что я не вижу дороги.
— Поверь, брат, корвидов это тревожит сильнее.
Толбек весело хмыкнул, и его смешок прозвучал настолько несообразно обстановке, что все легионеры замерли. Ариман вдруг ощутил братское родство с ними — чувство, почти забытое им после Никейского Совета.
Похоже, остальные испытывали то же самое. Растрогался даже неизменно ехидный Хатхор Маат.
— Славное мы воинство, а? — произнес адепт Павонидов. — Генные мастера превратили нас в братьев, необходимость сотворила из нас воинов, по капризу измены мы стали соратниками. Кому могло бы прийти в голову собрать из нас отряд для спасения легиона?
— Нашему отцу, — сказал Азек, подав руку Хатхору. — И я полностью согласен с ним. Все мы здесь, все братья, связанные судьбой до самой смерти. И я готов умереть за любого из вас.
Маат не принял руку Аримана и просто сказал:
— А я — за любого из вас, братья.
— Как и я, — заключил Толбек.
Обновив узы братства, легионеры продолжили спуск. Азек провел пальцами по влажным стенам, покрытым древней резьбой в виде угловатых букв. Что это, обычные граффити или писания странствующего государя?
Аримана занимал и более важный вопрос: почему он завел разговор о братстве, хотя на самом деле не чувствовал ничего подобного? Здесь действовала некая утонченная сила, которая исподволь сглаживала острые края жесткой психики воинов.
Азек решил не радоваться заранее, помня, какое разочарование пережил, когда они вернулись из Камити-Соны без фрагмента души своего прародителя.
— Меня вот что интересует… — начал Хатхор, оборвав цепочку размышлений корвида.
— Что?
— Кому-нибудь известно, когда именно наш отец и Пертурабо приходили сюда? Они ведь исследовали эти горы вместе, так? Искали то самое место, где мы сейчас находимся.
— Верно, — подтвердил Ариман. — Но примарх не называл мне конкретных дат, только упомянул, что они прибыли сюда после сожжения перерабатывающих комплексов Йеселти. Пожар распространился на эту гору, и весь хребет пылал еще несколько десятилетий.
— Может, подождем примархов здесь? — предложил Маат. — Попробуем известить их о том, что случится в будущем.
— А они нам поверят? — бросил Толбек.
— Если кто и поверит, то лишь они.
Азек остановился и покачал головой.
— В прошлом корвиды собирали огромные конклавы для обсуждения подобных вопросов. Возможно ли изменять прошлое? Желательно ли поступать так? Что произойдет в случае успеха — поймут ли люди, что мир преобразился, или неосознанно примут новую историю? Приверженцы идеи рассказывали о великих странниках Титоре и Амберсене, которые, как утверждалось, предотвратили в свое время чудовищные катастрофы. Оппоненты заявляли, что действия, приписываемые данным личностям, в итоге привели к даже более хаотическим цепочкам событий. Вдобавок Магнус уже пытался предупредить Императора о вероломстве Хоруса Луперкаля, и в результате на Просперо направили палачей из Шестого. Нет, брат, если раннее воплощение нашего отца и появится где-то рядом с нами, нам не стоит встречаться с ним. Вероятность катаклизмов слишком велика, чтобы идти на риск ради преходящей выгоды.
Хатхор Маат кивнул, но Ариман понял, что павонида все так же привлекает идея изменения картины грядущего.
Астартес спускались к сердцу горы еще час, пока наконец не добрались до глубочайшего подземелья. Им открылась шестиугольная библиотека, где вдоль каждой стены, кроме той, со стороны которой они вошли, тянулись книжные полки, стонущие под тяжестью возложенной на них осязаемой мудрости.
Точно в центре зала находился круглый стол, заваленный книгами и свитками. Сидевший за ним чтец поднял голову и приветливо взглянул на трех адептов.
Он носил багряные одеяния с золотой отделкой, плечи его покрывал серебристый кольчужный капюшон. Благородно красивое лицо мужчины обрамляли длинные волосы цвета воронова крыла, зачесанные назад и достигавшие середины спины. Его подбородок украшала заплетенная борода, стянутая тремя медными кольцами.
— Кто ты? — спросил Азек, когда незнакомец аккуратно закрыл книгу и положил ее на стол обложкой вниз.
Чтец указал корвиду на кресло напротив себя. Воин готов был поклясться, что это сиденье появилось в библиотеке лишь мгновение назад.
— Я — царь Кадм, — представился мужчина. — Госпожа Шивани предупредила меня о твоем приходе, Азек Ариман.

Однажды Лемюэль угодил в электрическую бурю на нордафрикейских ферроравнинах Азака-Тоннерре. Тогда он пробирался на восток с караваном отчаявшихся людей в поисках неуловимого сангома, якобы наделенного чудодейственным даром…
Первым признаком неприятностей стало внезапно помрачневшее небо. Прямо над ними прошел один из экспедиционных флотов, проводивших сбор на низкой орбите, и колоссальная масса стали взволновала уже беспокойную атмосферу ЭМИ-шквалами. Проводники, что ехали верхом, тут же рассыпались в разные стороны, стараясь максимально удалиться от конвоя, представлявшего собой огромное скопление металла.
Оглушительные раскаты грома сотрясли землю, и мгновением позже гроза помчалась на людей, перебирая ногами-молниями. Яростно засверкал сам воздух; машины из авангарда каравана рассыпались пеплом во всполохе света, ослепительно ярком, как магниевая вспышка. От них по конвою прокатилась череда взрывов — детонировали топливные элементы, внешние прометиевые баки разлетались на куски, шумно изрыгая фонтаны пламени. Панические вопли тонули в непрерывном треске электрических разрядов.
Гомон и другие паломники разбежались в поисках укрытия, но беспощадная буря настигала их повсюду. Через девять часов Лемюэль и еще двое уцелевших выползли из-под груды обугленных трупов, схожей с погребальным костром.
Та ночь уже тысячу раз являлась летописцу в кошмарах.
Он никогда не думал, что повторно переживет ее наяву.
На Гамоне распластался Виддоусин. Лемюэль не мог пошевелиться, придавленный немыслимо тяжелым Волком, и даже не знал, жив тот или мертв.
В последний миг перед падением летописец увидел шквалы искрящих молний, что вылетали из орудий киборгов, и дымящуюся броню Ольгира, который врезался в него всем телом. Рухнув наземь, Гамон завопил от ужаса и боли: ортезы на его ногах смялись под весом легионера.
Сейчас он лежал ничком, задыхаясь, и не видел, что творится вокруг.
«Почему автоматоны открыли огонь по нам?»
Над ареной разносился болезненный рев, мерзко смердела поджаривающаяся плоть. Лемюэль рыдал: вынужденная неподвижность в замкнутом пространстве напоминала ему о том, как он валялся, придавленный телами умирающих в Азака-Тоннерре.
Летописец не мог расправить грудь и втягивал воздух лишь мелкими порциями: Виддоусин понемногу выдавливал из него жизнь. Гамон попытался выползти из-под неподвижного фенрисийца, но тот весил сотни килограммов.
Услышав, что его зовут по имени, Лемюэль попытался поднять взгляд, но поле зрения затягивал свинцовый туман, и лишь где-то вдали виднелось светлое пятнышко.
«Что это, смерть?»
Гамон всегда страшился ее. Когда жена летописца неизлечимо заболела, он возроптал на судьбу и исколесил весь свет, ища средство от хвори. Но теперь, когда гибель явилась за самим Лемюэлем, он не боялся. Неужели Малика чувствовала себя так же и потому умоляла его не тратить их последние дни вместе на бесцельные поиски лекарства?
Перед Гамоном возникла неясная серая тень.
Сморгнув слезы, летописец попробовал сосредоточиться на ней.
Он увидел маленького мальчика, протягивающего ему ручонку.
Дитя смотрело на Лемюэля мертвыми пустыми глазами. Тонкую шею пересекала лилово-желтая полоса — след детоубийства, совершенного матерью.
«Но, по сути, я задушил его своими руками».
Мальчик по-прежнему тянул ручку к Гамону.
«Как его звали?»
В разум Лемюэля хлынула лавина имен, неведомых ему. Летописец не понимал, что они обозначают — людей, места или вещи.
«Фарос? Фаэрон?»
«Нет, Ферет. Точно, его звали Ферет».
— Оставь меня, — прошептал Гамон остатками дыхания. — Я убил тебя. Я убил тебя…
— Нет, — ответил ему глубокий и раскатистый, совершенно не детский голос. — Ты еще можешь спасти всех нас.
Мальчик схватил Лемюэля за шкирку и потащил к себе. Гамон с изумлением понял, что могучее дитя медленно вытаскивает его из-под распростертого Ольгира, и начал отбиваться: в мире живых летописца ждали только новые страдания.
Давление на грудь исчезло. Лемюэль судорожно втянул заряженный электричеством воздух. Вокруг него плясали разряды энергии, арену накрывал трескучий купол из молний. Мир в поле зрения поплыл из-за резкого притока кислорода в мозг, и Гамон едва не упал лицом вниз, но мальчик удержал его.
«Нет. Не мальчик».
Воин Тысячи Сынов дернул Лемюэля вверх, порвав ему балахон, и заставил сесть прямо. По ногам и позвоночнику Гамона пронеслась волна невыносимой боли, на глазу выступили слезы. Заморгав, летописец извернулся в хватке своего спасителя. Легионер неразборчиво забормотал себе под нос и провел руками по груди человека, словно проверяя, не ранен ли тот.
Ощутив кожей нечто влажное, Лемюэль опустил глаз. В тех местах, где его касался космодесантник, остались текучие пятна крови.
— Что ты делаешь? — выдохнул Гамон.
— Сиди смирно, — велел воин, оглядываясь через плечо. — У меня мало времени.
Летописец посмотрел туда же, и его сердце заколотилось от ужаса.
В центре амфитеатра ослепительно сиял Магнус Красный.
Вытянув ступни носками вниз, Алый Король парил в метре над песком, уже обращавшимся в стекло, и броня нестерпимо ярко сверкала, будто расплавленное золото. С распростертых рук примарха струился свет, подобный крыльям ангела мщения, который сошел с небес, чтобы обрушить возмездие на неверное царство.
К концу битвы Циклоп полностью утратил черты материального существа. Этому аспекту Магнуса не требовалась плоть — он состоял из неудержимой энергии эмпиреев.
Если таков осколок, на что же способно целое?
Вокруг примарха лежали разбросанные тела — из плоти и крови, из железа и керамита. Смертные, слуги Механикума, легионеры. Волки, поодаль друг от друга. Неподвижная сестра Цезария в разбитой, дымящейся броне.
Пали даже Пром и Нагасена.
Лемюэль не понимал, мертвы они или живы.
Воин встряхнул Гамона и жестко посмотрел на него.
— Ты хороший человек? — спросил легионер Тысячи Сынов.
— Что?
— Отвечай быстро: ты — хороший человек?
— Нет, — сказал Лемюэль.
— Ты когда-нибудь был хорошим человеком?
— В прошлом, возможно… Я не знаю.
— Надеюсь, — космодесантник пожал плечами, — этого хватит. Иначе нам обоим не поздоровится.
Заметив, что Алый Король плывет к ним по воздуху, воин поднял летописца на ноги.
— Менкаура, — произнес Магнус. — Разумеется, это ты. Кто еще из моих отпрысков сумел бы заглянуть в истинное будущее?
— Только Ариман. Может, еще Амон, — предположил легионер, и Лемюэль почувствовал, что Менкаура быстро водит ему большим пальцем по шее ниже затылка, рисуя сужающуюся спираль. — Но оба брата ослеплены сыновней любовью и не увидели бы правды. Даже если бы им открылось то же, что и мне, они не осмелились бы остановить тебя.
Кружа над ареной, Циклоп окинул взглядом картину бойни.
— Лучшие воины Малкадора потерпели неудачу. Почему ты решил, что у тебя получится?
— Потому что я, как и ты, был прилежным учеником. И тоже заглядывал в запрещенные тексты.
Гамон задергался в хватке воина и вскинул руку, прикрываясь от звездного сияния осколка души примарха. В прошлом летописцу доводилось сидеть рядом с Магнусом Красным, внимая историям о Просперо, ныне сгинувшем, но это существо разительно отличалось от прежнего Алого Короля. Благородный, по-отечески покровительственный рассказчик сменился пламенной ипостасью Циклопа, поглощенной гневом, ожесточением и ненавистью.
Менкаура зашептал диковинные слова, от звуков которых Лемюэль содрогнулся.
— Пожалуйста, не надо… — всхлипнул он.
— Это еще откуда? — спросил Магнус, ощутив нечто странное. Он прищурил глаз, по его телу пробежали волны эфирного огня. — Из «Malus Codicium»?
— In servitutem abduco… — продолжал воин.
Вспыхнув яростью, Алый Король устремился к сыну:
— Только посмей!..
С его скрюченных пальцев рванулось гибельное сияние.
Завершив спираль, Менкаура прижал большой палец к загривку Гамона.
— Да будешь ты вовеки обретаться в сем сосуде! — прокричал легионер.
Циклоп заключил их в огненные объятия, и летописец завопил.

Он почувствовал, что падает. 
Волю Лемюэля безжалостно изгнали из дома его же сознания, свергли с престола собственной плоти. 
Гомон продолжал лететь вниз, в глубь самого себя — в бездонную пропасть, откуда нет возврата. 
Но он был не один. 
Рядом падал пламенеющий ангел. 

Глава 18: Кадм. Оковы. Обновленный

Ариман сел напротив великого правителя. Моргнув, легионер приспособился к свечению нимба эфирного огня вокруг головы монарха и внимательно изучил его лицо, направив разум в четвертое Исчисление. Черты государя оказались необычными, в точности как у людей, живших на Терре за многие тысячи лет до Азе-ка. Гладкая оливково-смуглая кожа, аккуратно подстриженные темные волосы, недавно намасленная борода…
Идеальная копия царя Кадма.
Но глаза его выдавали истину.
В недрах зрачков сияли кружащиеся в танце галактики. Чтецу не удалось полностью приглушить блеск своей колоссальной мудрости; под его смертной личиной жила нездешняя сила, сокрытая за железным занавесом воли, но все же заметная.
— Тебе нравится моя библиотека? — спросил государь. — В ней почти десять тысяч книг, собранных со всей империи. Труды величайших мудрецов Самофракии и Фив; есть даже научная работа из Спарты, поверишь ли? Один из томов обернут кожей дракона, которого я сразил у Исменийского источника.
— Дракона?
— Да, свирепое было чудище, — сказал царь, положив на стол длинный посох-хеку, увитый резными змеями. — Убило многих моих людей, но потом я поверг тварь и посеял ее зубы.
— Так родились спарты, — вставил Ариман, заинтригованный происходящим. Его не отвлекло даже то, что посох возник из ниоткуда.
— Но впоследствии я пожалел о том, что умертвил змия.
— Почему? — спросил Азек, хотя и сознавал, что не должен потворствовать бреду отца.
— Мне было неведомо, что зверь посвящен Аресу. Бог войны проклял меня, и моему правлению сопутствовали неудачи, эпидемии, восстания и набеги.
— Но ведь не только ты сеял драконьи зубы, верно? — Ариман окончательно заглотнул наживку.
— Да, Ясон — приемный сын кентавра — взял их с собой из Фессалии и посадил на поле в Колхиде…
Глаза монарха сверкнули при неосторожном упоминании древнего края колдунов. Такое же название носил не менее порченый мир, где мутные разглагольствования божеств и культистов извратили душу одного из братьев Магнуса, когда-то дорогого ему.
Наклонившись вперед, Азек положил обе руки ладонями на стол. Легионер пристально посмотрел в глаза государя, надеясь привлечь внимание своего генетического прародителя, что скрывался внутри.
— Отец, пора возвращаться домой, — промолвил Ариман.
— Я уже дома, — возразил Кадм. — Здесь мое место. Тут я упорядочиваю книги и учу их наизусть. Если я ежедневно буду прочитывать один том, то менее чем за тридцать лет запомню их все…
Правитель осекся.
— Но всякий раз, как я заканчиваю одну книгу, на полках возникают три новых. Весьма неудобно. В мире столько знаний, так много мудрости… Больше всего я страшусь того, что умру, не успев усвоить все возможное.
— Ты говорил нечто подобное в Обсидиановой Башне, — напомнил Азек.
— Обсидиановая Башня? Где это, в Финикии?
— Нет, в твоем убежище на Планете Чернокнижников.
Государь помрачнел лицом и снова открыл том, лежащий на столе.
Насколько долго Магнусу удастся поддерживать ложную личность? Когда личина спадет с примарха, высвободив исполинскую мощь его сути? Какие разрушения повлечет за собой распад его вымышленного мирка? Ариман понимал, что обязан расколоть стену отцовской фантазии, даже ценой опасности для себя.
— Теперь еще ты меня запутываешь, — произнес царь, неотрывно глядя на страницы книги. Руки его сжались в кулаки. — Не знаю я такого места. Думаю, лучше тебе уйти.
— Отец, я не оставлю тебя здесь.
— Госпожа Шивани предупреждала, что вы хотите захватить меня в плен. — Кадм по-прежнему не отводил глаз от текста. — Я сказал, что она ошибается, что мои сыны придут ко мне как соратники на пути обретения знаний.
Государь признал в нем одного из своих сыновей!
Азек постарался скрыть радостное волнение. Перегнувшись через стол, он положил ладонь на раскрытый том.
— У нас мало времени, отец. Прошлое неподатливо и не терпит посторонних вмешательств. Если ты не уйдешь, то превратишься в бесплотный дух. Молю, идем со мной — я сумею вернуть тебе цельность.
Царь покачал головой: его лицо выражало нечто среднее между страхом и гневом. Заметив, что вторая эмоция берет верх, Ариман убрал руку.
— Зря я не послушал госпожу Шивани, — сказал Кадм. — Она советовала перебить вас, как только вы войдете.
Встав из-за стола, древний правитель схватил посох, и хека засияла по всей длине, наполнившись энергией варпа. Примарх увеличился в размерах, и иллюзорная личина сползла с тела полубога лоскутами рассеивающейся дымки. Оливковая кожа приобрела кирпичнокрасный цвет, стриженые волосы сменились нечесаной гривой, а глаза трансформировались в единое око, наполненное множеством цветов, как привычных, так и невиданных.
Перед легионером возвышался осколок Магнуса в аспекте ученого, не знающего себе равных. Его длинные одеяния Азек помнил еще по Просперо — Циклоп носил их во время многочисленных совместных посещений громадных библиотек Тизки. Но даже эта ипостась, будучи лишь фрагментом гораздо более могучего целого, могла уничтожить троих адептов.
Ариман на мгновение ощутил нарастание эфирного потенциала. Тело примарха исторгло волну беспримесной силы, отбросившую легионеров на книжные полки. Разлетелись щепки, книги обрушились на пол каскадом пергамента и потертой кожи.
Первым вскочил Толбек. Аура пиррида вспыхнула от инстинктивного желания ударить в ответ, его кулаки окружило пламя.
— Стой! — крикнул ему Азек. — Мы здесь не для драки!
Хатхор Маат понизил температуру воздуха рядом с Толбеком до отрицательных значений, и огонь мгновенно угас. Разъяренный пиромант повернулся к павониду, но между ними тут же сверкнула блистающая хека их генетического прародителя.
Все три легионера обернулись к Алому Королю и замерли, восхищенные его невообразимым величием. Именно так выглядел их идеал Магнуса: лучащийся светом знаний, наделенный глубокой мудростью, полный жизненной энергии и уверенности в себе.
Ариман преклонил колено, и соратники последовали его примеру.
— Мой господин, мы — ваши сыны, пришедшие сюда с тем, чтобы помочь вам, — произнес корвид.
— Мне не нужна ваша помощь, — сказал Циклоп, опустив посох.
— Но мы нуждаемся в вашей, — возразил Азек. — Наш легион умирает, как и вы.
— Ты ошибаешься.
— Нет. Вы без нас будете угасать, пока не исчезнете вовсе. Мы без вас медленно захиреем, поддавшись мутациям и безумию.
— Если ты прав, то я не смогу изменить подобный удел. Никто не сумеет.
— Я отказываюсь верить вам, — заявил Ариман, медленно поднимаясь на ноги. — Вы — Магнус Красный! Вы — Алый Король, Повелитель Просперо, величайший гений в истории Галактики. Вам подвластно всё.
Примарх покачал головой.
— Сын мой, когда-то я думал так же. Верил, что знаю всё, что просвещеннее любого из братьев… и даже дальновиднее Отца. Каким же глупцом я кажусь себе нынешнему, каким высокомерным наглецом. Никто не ведает всего, познание бесконечно, и каждый акт его следует совершать в смиренном понимании того, что тебе никогда не удастся полностью утолить жажду постижения нового…
— Поэтому вы скрываетесь тут? Прячетесь в древней библиотеке, словно трус?
— Хочешь разозлить меня, Азек?
— А это поможет?
— Нет. — Циклоп отвернулся и зашагал вдоль стен, дотрагиваясь до переплетов бесценных книг. — Ярость, зависть и злоба неведомы этой ипостаси. Она — часть меня, ищущая знаний просто ради обладания ими. Она — часть меня, что почувствовала разлад между вами, когда вы спускались сюда, и попыталась сгладить ваши противоречия. Надеюсь, теперь вы избежите будущего, в котором погибаете от рук друг друга.
Что ж, теперь Ариман хотя бы понял, откуда взялось ощущение братского родства, связавшее их совсем недавно.
Он шагнул к Магнусу.
— Именно такой аспект моего отца требуется нам больше всего. Главный фрагмент вашей души, попавший на Планету Чернокнижников, разваливается на куски. Он чувствует, как грандиозные геометрические сплетения его ума рассоединяются с каждой секундой. Он поступает так же, как и вы, — старается вспомнить все, что погибло вместе с Просперо, но расколотому примарху подобное не под силу. Мы сможем стать прежними лишь после того, как вы вновь обретете цельность.
— Извини, Азек, — сказал Циклоп, обернувшись к нему, — но я… не могу вернуться. На таком пути меня ждет только вечность войн и кошмаров, смертей и мучений. Все великое когда-нибудь заканчивается, так зачем же сопротивляться неизбежному?
Ариман грохнул кулаком по столу.
— Затем, что нам есть за что сражаться! — крикнул он. — Да, мы можем сгинуть, но нельзя опустить руки и позволить невежеству взять верх в Галактике. Человечество на глазах теряет разум, но мы не смиримся с этим. Мы одни будем держать светоч просвещения в наползающей тьме! Возможно, однажды он погаснет, или его затушит вопящая толпа кретинов, но до той поры мы не опустим факел и не дадим его яркому пламени потускнеть. А чем займешься ты, отец? Продолжишь одиноко прятаться в библиотеке, которая на днях сгорит дотла?
Азек на секунду умолк, увидев изумление на лице Магнуса.
— Да, этот пик и все, что внутри его, скоро обратится в пепел. Ты забыл?
— Нет, — пробормотал Алый Король. — Я… я не помню…
Кивнув, легионер обогнул круглый стол.
— В ближайшее время этот хребет заполыхает от архипелага возвышенностей Эгейской впадины до залива Лепанто. Труды великого царя погибнут бесследно, но ты выживешь. Ты останешься один во тьме под горой Киферон и будешь просеивать прах и золу сквозь пальцы, пока твою вздыхающую душу не унесет ветер.
Вид убитого горем прародителя разбивал Ариману сердца.
Циклоп пошел вокруг стола в противоположную сторону. Повернувшись, он взглянул на книжные полки и потянулся к ним, но стоявшие там тома уже исчезали, как отголоски прошлого.
— Мне их не удержать, — сказал Магнус, опускаясь на колени. По его бронзовой щеке скатилась слеза. — Я чувствую, как они пропадают — словно старые друзья уходят от меня в туман…
Подойдя к отцу, Азек положил руку ему на плечо. Нематериальное тело примарха содрогалось от невыразимой печали.
Алый Король ощущал, как ипостаси его души пропадают одна за другой, слой за слоем, воспоминание за воспоминанием… Каждый день его ждала новая смерть.
Ариман протянул Циклопу свою хеку.
— Вернись со мной, отец, — попросил он.
Магнус кивнул и крепко сжал эбеновый посох.
— Ты сделаешь меня прежним?
— Сделаю, — пообещал Азек.
— Тогда я пойду с тобой.
И осколок души примарха влился в Аримана.

Открыв глаза, Азек изумленно ахнул — никогда прежде он не видел мир так, как сейчас. Легионер вернулся в Чертоги Вымирания, на берега стремительной реки. В ее темных водах сверкала темпоральная энергия, что обжигала подобно леденящему холоду пустоты.
Воин неловко отступил от кромки воды и чуть не упал — Хатхор Маат подхватил его. Когда павонид дотронулся до Аримана, тот вздрогнул, увидев мимолетную вспышку — из тела его соратника как будто вырвались две световые кометы.
Азек слышал приглушенные голоса, которые несли идиотскую чушь. Он чувствовал, как вокруг него движутся беззащитные живые создания — медлительные, безмозглые мешки с мясом и костями в непрочной оболочке из кожи.
Ариман дернулся, зашатался и взмахнул руками, словно пьяный, стараясь отогнать несносные шепоты. Смаргивая, он пытался избавиться от застывших на сетчатке образов иных существований, прожитых в тысячу раз быстрее обычного.
Его переполняла невообразимая, невероятная мощь.
Корвид узрел все острые грани бытия. Все в мире стало слишком отчетливым, чрезмерно ярким и чересчур реальным.
Куда бы ни направлял свой взгляд Азек, ему открывался миллион деталей.
Бесконечно уменьшающиеся фрактальные края булыжников.
Калейдоскопы радуг в крошечных брызгах воды.
Мелодия черной реки грядущего, настоящего и минувшего.
— Я вижу все… — проговорил Ариман, задыхаясь. — Я чувствую…
Сенсорная перегрузка стала невыносимой.
Он побежал, словно надеясь скрыться от непрерывного натиска шума и света. Разум Азека будто бы сминался под тяжестью впечатлений — хрупкая синаптическая сеть его мозгового вещества не могла обработать настолько плотный и непрерывный поток входящей информации.
В черепе воина раздался голос его повелителя.
Я избавлю тебя от этого бремени, сын мой. 
+Отец? Так для тебя выглядит мир?+
Нет, гораздо подробнее. 
+Как ты выдерживаешь? Возможно ли обладать такой мощью и не поддаваться ее искусам?+
Ты хочешь знать, почему я не использовал подобную силу, хотя владел ею? 
+Да…+ мысленно прохрипел Ариман.
Верно, я ежедневно распоряжаюсь божественным могуществом, даром создавать и разрушать в одно мгновение… Но иметь столь исключительные способности и не применять их — вот главное доказательство силы. 
+Я слабее тебя.+
Что ж, у меня иное строение разума,  согласился Магнус, голос которого уже ослаб до призрачного шепота. Мои сыны и не должны видеть мир так же, как я. Если позволишь, я удалю из твоего восприятия все лишнее. 
+Да, забирай!+ взмолился Азек. +Прошу, забери у меня этот дар!+
Напор ощущений мгновенно ослаб, и Ариман шумно выдохнул, как утопающий. Пока воин приходил в себя, тяжело дыша от измождения, на его глаза вновь опустились шоры, милосердно закрывшие от смертного рассудка зрелища, для него не предназначенные.
Корвид стал носителем духа намного более могучего, чем его собственный.
Но полноценная связь легионера с отцом распалась, и, хотя только что она убивала Азека, по его лицу покатились слезы.
— Ариман? — позвал кто-то у плеча воина, и тот отшатнулся. Ему померещилось, что голос состоит из мерзких звуков, утробного коровьего мычания. Затем и это ощущение пропало — боль очередной утраты ножом вонзилась в сердца Азека.
Он почувствовал, что сзади стоят Хатхор Маат, Санахт и Толбек. Потом во рту корвида возник привкус металла и пепла: к нему шагнул Афоргомон.
— Пошел прочь, демон, — злобно бросил Ариман, оглядываясь вокруг. Его поле зрения заволокло серой дымкой: глаза еще не приспособились к тому, что минуту назад видели все, а теперь — почти ничего.
Уверенно Азек мог сказать только одно: он больше не в библиотеке царя Кадма.
— Где мы? — спросил легионер.
Собственная речь показалась ему не менее гнусной, чем голоса братьев.
— Там, где начали, — в Чертогах Вымирания, — ответил Санахт.
— Счислитель?..
— Исчез, если вообще был здесь по-настоящему, — сказал Хатхор.
Ариман с трудом выпрямился, опираясь на хеку. Ощутив, что жезл наполнен энергией, Азек взглянул на него и возликовал: из эбеново-черного посох стал белым как слоновая кость.
Сокрытую в нем мощь почувствовали все.
— Вы справились,  — с неприкрытым предвкушением отметил ёкай.
— Осколок Магнуса… — Маат покачал головой, не веря своим глазам. — Трон, у нас получилось. Действительно получилось!
— Да, верно, — подтвердил Ариман, ощущая нечеловеческие возможности того, чем он теперь владел.
— Ну, наконец, хоть что-то прошло удачно, — пробурчал Толбек, разворачиваясь к выходу. — Пора убираться с этой чертовой скалы и лететь дальше.

«Грозовая птица» под управлением раненого Гирлотнира Хельблинда неслась сквозь атмосферу планеты к «Дорамаару». Десантный корабль провонял кровью и горелым металлом: в его пассажирском отсеке лежали мертвые техножрецы, обломки их автоматонов и трофей отряда. Сестра Цезария истекала кровью, а Йасу Нага-сена так и не приходил в сознание: на его правом виске вздулась шишка размером с кулак.
Ольгир Виддоусин по мере сил помогал раненым, пытаясь стабилизировать их, но об организмах смертных Волк имел лишь самое общее представление.
Пром ему посодействовать не мог.
Они с Бъярки сражались в другой битве.
Бёдвар обеими руками давил на правое плечо Лемюэля, который бился в конвульсиях на полу. Дион прижимал Гамона слева, причем обоим космодесантникам приходилось наваливаться на летописца всем своим весом.
Менкаура, сидя на животе Лемюэля, одной рукой держал его за горло, а в другой сжимал боевой нож, острием которого вырезал на обнаженной груди человека кровавые руны. За спиной легионера стоял Свафнир Раквульф с болт-пистолетом, приставленным к шее чернокнижника. Жизнь Лавентуры висела на волоске, и без парии имперцы смогли бы остановить колдуна только снарядом в голову.
— Держите крепче, чтоб вас! — заорал Менкаура. — Связующие сигилы надо вычертить идеально точно, иначе они бесполезны!
Пылающее, как печка, тело Гамона стало скользким от пота и крови. Его кирпично-красная кожа непрерывно шевелилась: дух, запертый адептом в Лемюэле, старался освободиться. Сущность внутри летописца непристойно бранилась и кусала его изгрызенные губы. Она плюнула кровью в лицо Бъярки и захохотала, проклиная родителей Волка.
— Мы сковали дух нашего врага! — проревел фенрисиец. — Почему просто не убить эту тварь?
— Потому что нам нужен Гамон! — рявкнул в ответ Менкаура.
— С чего мне верить слову предателя? — глухо прорычал Бёдвар.
— С того, что ты жив лишь благодаря мне! — огрызнулся чернокнижник.
Лемюэль взбрыкнул под ними, будто самка грокса в течке. Его растянутые губы застыли, как у мертвеца, из разинутого рта полетела кровавая пена. Наклонившись к лицу Гамона, адепт произнес какую-то нечестивую тарабарщину. Звуки его слов скребли библиария по позвоночнику, словно ржавые бритвы.
— О, Всеотец, да что ты творишь? — гаркнул рунный жрец.
— Спасаю нас! — бросил Менкаура.
— Не мешай ему, Бъярки, — выговорил Дион сквозь сжатые зубы.
Позволив колдуну совершить настолько чудовищный ритуал, Пром нарушил все свои заповеди, но разве у него оставался выбор? Какая разница, если к его длинному списку грехов добавится еще один?
На шее и лбу Бёдвара вздувались жилы. Объятый яростью, фенрисиец обнажил клыки и воззрился на Диона так, будто резня на горе случилась по вине библиария.
— Послушай своего друга. — Адепт повернул кинжал в груди Лемюэля, и нечто в глубине его существа нечеловечески завопило от гнева. — А теперь помолчите и дайте мне закончить, пока осколок души не сбежал!
— Когда разберемся с ним, я убью тебя, чернокнижник, — пообещал Бъярки. — Ты владеешь дурными знаниями. Это малефикарум!
— Мои «дурные» знания выручат нас всех.
Бёдвар заворчал и мотнул головой, не веря своим ушам.
— И ты еще спрашиваешь, почему на вас спустили Волков…
Пром заметил, с каким огромным трудом Менкаура удерживается от возмущения, и на кратчайший миг почти восхитился самообладанием воина.
— Однажды ты порадуешься, что мне известно столь многое, — пообещал адепт Тысячи Сынов.
— Такой день никогда не настанет, — отрезал Бъярки. Колдун провел заключительную борозду на животе Гамона, и тот мгновенно обмяк в руках легионеров. С его окровавленных губ сорвался последний хрип, похожий на шум воздуха, покидающего легкие трупа.
— Готово? — спросил Дион.
Менкаура кивнул и, прокрутив боевой нож в пальцах, протянул его рукояткой вперед. Осторожно отпустив плечо Лемюэля, библиарий взглянул на Бёдвара. Тот утвердительно качнул головой и выхватил у чернокнижника клинок.
Быстро поднявшись, рунный жрец рывком поставил адепта на ноги, прижал к боковой стенке отсека и приставил ему кинжал ниже подбородка, собираясь вертикально вонзить оружие до мозга.
— Бъярки, нет! — крикнул Пром.
— Почему? Назови хоть одну причину!
— Со мной вы найдете другие осколки раньше моих братьев по легиону, — сказал Менкаура.
Фенрисиец покачал головой.
— Ты предашь нас. При первой же возможности скормишь вигхтам Подвселенной.
— Тогда вперед, прикончи меня, пожалуйста, — отозвался чернокнижник. — Избавь от жизни, полной скорби и страданий.
— Не надо, Бъярки, — повторил Дион, и его рука поползла к гладию.
Кинжал разрезал кожу, по шее адепта потекла кровь.
— Выпусти его сейчас же! — рявкнул библиарий.
На мгновение Прому показалось, что Волк нарушит его приказ и всадит клинок под свод черепа Менкауры.
Пауза затянулась.
Запрокинув голову, Бёдвар издал протяжный вой, скорбные отголоски которого разнеслись по всей «Грозовой птице». Воин отшвырнул нож и схватил провидца за плечи, как будто хотел по-братски обнять его, но вместо этого с размаху ударил лбом в нос. Сын Магнуса сполз по стенке фюзеляжа и осел на палубу: его разбитое лицо напоминало жуткую маску.
— Свафнир Раквульф, упри этот твой гарпун ему в грудь, — скомандовал Бъярки, указав на ошеломленного колдуна. — Если прошепчет хоть словечко, пробей ему сердца, как гроссвалуру.

Ковыляя по темному коридору ниже ватерлинии «Озирис-Пантеи», Хатхор Маат чувствовал, как ему сводит кишки — не от обычной хвори, но от чего-то гораздо более скверного. Он совершил глупость, надолго покинув Черный корабль с его защитным полем Геллера. Теперь перерождение плоти с новыми силами возобновило натиск на тело павонида.
Звездолет несся вперед, следуя указаниям обретшего новые силы Аримана, и Великий Океан все сильнее давил на заслоны реальности. Прижав руку к животу, воин ощутил, как кожа дрожит от неуемного стремления измениться, разрастись в невиданные жуткие формы.
Застонав, Хатхор остановился передохнуть, опираясь на широкий шпангоут. Вдоль просторного коридора тянулась череда тусклых люменов, в свете которых едва удавалось разобрать символы, вытравленные на опущенных дверях-ставнях трюмов с заключенными.
Маат обливался потом. Выдохнув, легионер обжег себе глотку. Клетки кожи бурлили так, что Хатхора терзала лихорадка. К горлу подкатывала ядовитая желчь.
Справившись с тошнотой, павонид двинулся дальше.
Его кости изменили расположение, и походка стала еще более неуклюжей. Воина охватило головокружение — на его теле случайным образом возникали органы чувств. Глаза, будто пустулы, обсыпали шею и спину; на кончиках пальцев и на подошвах выросли вкусовые сосочки.
Адепт попытался высчитать, как далеко прошел, но его разум пылал от боли и напряжения, которым Маат сдерживал генетический бунт своей плоти. Он понятия не имел, сколько дверей уже миновал.
«Восемь или девять?»
Хатхор поднял голову, чтобы проверить, нужный ли перед ним ставень, но ничего не увидел из-за тягучей пленки перед глазами. Воин провел по лицу тыльной стороной ладони, и на ней осталось нечто липкое, вроде паутины. Обтерев ладонь о броню над бедром, Маат применил толику силы Павонидов. Зрение немного улучшилось, и он сумел рассмотреть дверь.
Никаких меток, кроме обозначений Безмолвного Сестринства.
— Да, точно десятая, — растянуто прохрипел Хатхор. В его влажном сипе ничего не осталось от прежнего голоса с идеально выверенными интонациями.
Легионер потянулся к рычагу ставня, но у него подогнулись ноги. Маат сполз по двери, чувствуя, как его способность противостоять вырождению слабеет, а проклятие, затаившееся внутри его тела, наслаждается этим. Если бы адепт не принадлежал к Павонидам, то уже давно уступил бы напору аномальной эволюции.
Хатхор поднял руку, которая с треском изгибалась под неестественными углами, но не достал до рычага. По щекам воина потекли кислотные слезы, прожигающие плоть до костей.
— Нет, я не могу умереть вот так… — заклокотал Маат.
— И не умрешь, как мне сказали, — произнес кто-то позади легионера, поднимая его на ноги. — Думаю, ты еще нужен тому существу.
Прищурившись, Хатхор увидел размытый силуэт мечника Детей Императора в полном доспехе. Он смотрел на павонида сверху вниз, с сардонической ухмылкой на пси-измененном лице в обрамлении белых, как кость, волос.
Маату померещилось, что в теле Люция извиваются два змееподобных создания. Возможно, из-за жара в мозгу или бешено скачущих мыслей у него начались галлюцинации.
— Что… ты… тут… делаешь? — выдавил Хатхор.
— Не даю тебе погибнуть, — ответил мечник. Открыв люк, он затащил павонида в трюм.
Адепт ощущал, как на спине у него ворочаются опухолевые наросты, выпирающие из плоти, словно грибы-трутовики. Даже способности павонида уже не могли остановить столь быструю мутацию, и он только кричал от боли.
— Держись, — велел Люций. — Здесь все, что тебе нужно.
Отпрыск Магнуса сощурился, стараясь разобраться во множестве перекрывающихся картин. В десятом трюме, как и в первых девяти, теснилось не меньше сотни обреченных душ. Запуганные, отощавшие, больные, грязные… После отбытия с Камити-Соны прошли недели, а легионеры Тысячи Сынов никак не заботились о псайкерах.
— Делай так, как оно показывало, помнишь? — спросил мечник.
Хатхор Маат просто кивнул: его губы и язык так страшно распухли и вздулись, что мешали говорить. Неизвестно, близость ли избавления придала воину сил, или у него еще оставался последний нетронутый запас решимости, но он сумел доковылять до перепуганных узников.
Павонид рухнул на колени возле неподвижного мужчины, худого как скелет. Тот посмотрел на Хатхора с жалостью.
Сочувствие смертного разъярило Маата, и он всадил обе кисти ниже груди человека. Пальцы с глазами на кончиках пробили неожиданно размягчившуюся плоть. Изрекая чужеродные слова, которым научил его Афоргомон, легионер надавил.
Эффект оказался мгновенным.
Мужчина забился в конвульсиях, его кожа вспучилась и растянулась. Неудержимые наросты в мгновение ока вырвались из тела, почти вывернув его наизнанку. Хатхора оросило мелкими брызгами крови, и воин почувствовал, что восставший организм понемногу сдает позиции.
Исполнившись новых сил, Маат перешел к следующему пленнику. Страх укрепил смертного настолько, что он сумел отодвинуться; легионер быстро догнал его и вытолкнул из себя еще больше искаженной плоти. Через считанные секунды Псайкер скончался, извергнув в Хатхора обильную струю кровавой рвоты.
Ободренный успехом, воин пополз к третьей жертве. На него упала тень Люция.
— Возьми лучше этого, — посоветовал мечник, бросив к Маату перепуганного подростка. — У него тело моложе и выносливее, чем у прочих.
Кивнув, адепт погрузил обе ладони в живот плачущего паренька. Хатхор сбрасывал мутации в узника, пока тот не превратился в мешок плоти, который даже отдаленно не походил на человека, но продолжал хныкать и неразборчиво бормотать.
— Еще, — произнес павонид. — Мне нужно еще.

Ставень с лязгом опустился. Еще недавно он служил дверью в грузовой отсек, теперь — в покойницкую. Внутри остались только мертвецы.
Гладкая кожа Хатхора Маата блестела от распирающей его жизненной энергии. Он обрел тело легионера в расцвете сил и ни в чем не уступал Люцию. Его переполняла та же самая мощь, что и в первый день возвышения до Астартес, когда воину казалось, что он способен в одиночку победить любого врага в Галактике.
Глубоко вздохнув, Хатхор вытянул руки перед собой.
— Трон, я просто ожил! — объявил он.
Мечник включил на пульте управления автоматическую продувку трюма. В отсеке зашумело очистительное пламя, испепеляющее сотни трупов, и струя жаркого воздуха выгнула ставень. Через пару мгновений дверь вогнулась: внутри открылись заслонки, и улетучившаяся атмосфера унесла груды праха в пустоту.
Маат покрутил кистями, проверяя, не упустил ли хоть мельчайшее проявление мутаций. Ничего не отыскав, он широко улыбнулся.
— Я снова прекрасен, — подытожил Хатхор.
— Да, — неохотно согласился Люций, — но мы с тобой оба знаем, что у красоты есть своя цена.
— Называй любую.
Отпрыск Фулгрима гортанно усмехнулся.
— Оно знало, что ты так скажешь. Только имей в виду: когда придет время вернуть долг, не вздумай нарушить обещание. От такого заимодавца не сбежишь.
— Не бойся, — с уничтожающим презрением улыбнулся Маат, — какой бы ни оказалась чертова цена, я заплачу ее с радостью.
Люций вплотную подошел к нему.
— Проклятая книжища, которую таскает с собой Ариман, — произнес мечник.
Хатхор отступил на шаг.
— «Книга Магнуса»? Зачем она тебе?
— Мы перепишем ее.

Глава 19: Ао-Шунь. Анкху Анен. In extremis

Йасу Нагасене не нравилась «Аретуза».
Звездолет окружала маскировочная завеса лжи; корабль скрывал свое предназначение, будто стыдился его. Агент почувствовал это, как только впервые поднялся на борт, и с тех пор ощущение не исчезло — пожалуй, даже усилилось.
«Аретуза» во всех смыслах была холодной и безжизненной: за работой ее систем наблюдала команда, в основном состоящая из автоматонов, с минимально допустимым количеством смертных членов экипажа.
Ни Йасу, ни Пром не желали задерживаться на Аг-хору, поэтому их космолеты отправились в путь сразу же после того, как разбомбили исполинскую гору и стерли в порошок амфитеатр Циклопа. Сейчас «Аретуза» и «Дорамаар» висели на низкой орбите безымянного газового гиганта в соседнем субсекторе. Их хозяева не знали, куда отправляться дальше.
С проводником, который довел их до Агхору, они уже не могли советоваться без риска.
Во всяком случае, пока.
По пути из посадочного отсека Нагасену эскортировали два киборга — безоружные, но агент все равно не сводил с них глаз и держал правую руку на кобуре волкитного пистолета. Измена автоматонов на арене дорого обошлась имперцам. Умвельт Икскюль уверял, что очистил ядро памяти каждой машины, однако Йасу знал: предавший однажды может предать вновь.
Нагасена прибыл на «Аретузу» по запросу Диона Прома. Йасу не знал, что нужно бывшему библиарию Ультрамаринов, но, какая бы сцена ни разыгрывалась здесь, лишние зрители агенту не требовались, поэтому он прилетел один.
Наконец пара киборгов остановилась на одной из верхних палуб корабля возле неприметной двери со ставнем. Автоматоны замерли по обеим сторонам от входа, будто молчаливые преторианцы.
Ставень поднялся. Дион в простой одежде для тренировок выглянул из двери и коротко кивнул, приветствуя гостя.
— Спасибо, что пришел, Йасу, — сказал он, отступив за порог.
Агент ответил на поклон и вошел в каюту средних размеров с практичной и строгой обстановкой. Типичные покои легионера, воспитанного в Ультрамаре.
Безыскусная разборная койка, выглядящая так, словно ею никогда не пользовались; несколько верстаков, прикрытых ветошью; пюпитр и столы-планшеты. Вся мебель сдвинута к переборкам. По центру лежит обычный гимнастический мат, в углу комнаты валяется груда механических конечностей — останки полудюжины разбитых сервиторов для спарринга.
Нагасена уловил запахи пота, машинного масла и крови.
— Ты активно упражнялся.
Пром кивнул.
— Битва с Магнусом вскрыла множество изъянов в моей технике. Больше я не потерплю такой неудачи.
— Причина поражения не в том, что мы плохо владеем клинками, — возразил Йасу, — а в том, что положились на воинов из металла и страшно недооценили Алого Короля. Но не казни себя, Дион: мы сразились с примархом и выжили. Я не знаю никого, кто мог бы похвастаться тем же.
— Тоже правда, — согласился Пром. Он указал на стул для обычных людей возле своего огромного стола: — Садись, надо поговорить.
Нагасена подтянул стул к себе, развернул и осторожно уселся, скривившись от резкой боли в боку. Тот казался одним сплошным синяком.
— Есть какие-нибудь изменения? — спросил он, положив локти на спинку стула. — Лемюэль еще не заговорил?
— То существо в карцере — не Лемюэль Гамон, — заявил библиарий.
— Я знаю, Дион.
— Думаю, нам нужно уничтожить его. Вообще не следовало привозить осколок на «Аретузу», он слишком опасен.
— Менкаура утверждает, что рунические метки, вырезанные им на груди летописца, будут удерживать дух Магнуса неограниченно долго.
— И мы должны верить слову изменника? — поинтересовался Пром. — Даже если он действительно хочет помешать братьям, старающимся восстановить примарха, ему нельзя доверять.
— Конечно, нельзя. Однако Бъярки изучил эти сигилы и сказал, что они сильнее любых его заклятий. Ты тоже исследовал руны, так что же — правильно ли рассудил Бёдвар?
— Да, — признал Дион, устало вздохнув. — Я не до конца осознаю, что именно сотворил чернокнижник, но его чары связывания как минимум не слабее оберегов, вплетенных в кладку Храма Исправления.
— Значит, мы еще успеем, — заключил Нагасена.
— Успеем что?
— Допросить Магнуса и узнать, где воины Тысячи Сынов будут искать следующие осколки.
Пром зашагал по гимнастическому мату, нервно потирая руки. Йасу понимал, насколько тяжело сейчас библиарию. Дион уже совершил почти немыслимое деяние, отказавшись от темно-синих геральдических цветов Ультрамара, но сколько еще шагов ему придется сделать по дороге, ведущей прочь от идеалов, которые раньше служили ему путеводной звездой?
«На один больше, чем нужно?»
— Сущность ничего нам не расскажет, — произнес легионер. — Она только бьется в цепях и выкрикивает угрозы.
— Тогда нужно заставить ее сообщить все необходимое.
— Как? Добровольно осколок ничего не откроет, а сила, влившаяся в тело Гамона, защитит его даже от самых действенных хим-неводов — «сывороток правды» магоса Икскюля.
— Есть госпожа Веледа, — напомнил Йасу. — Ее карты прочтут Алого Короля, как прочли Лемюэля Гамона.
Резко остановившись, Пром обернулся и посмотрел Нагасене в глаза. Лицо библиария отчетливо выражало несогласие.
— Картомантия?
— Так мы узнали об Агхору. Уверен, колода укажет нам и следующую цель.
Легионер снова вздохнул.
— Что же с нами стало, если мы прибегаем к столь нечестивым ухищрениям?
— У нас нет выбора, Дион.
— Насколько я понимаю, для подобного гадания нужно прикоснуться к разуму в теле Гамона. Готова ли госпожа Веледа к такой опасности? Это тяжелейшее бремя непросто вынести в одиночку.
— Готова, — ответил Йасу. — И она будет не одна. Та женщина с Просперо, Чайя, поможет ей.
— Чем же?
— Магнус — примарх колоссального интеллекта, но этот осколок — не Магнус. Не совсем. В нем только гнев и злоба, лишенные сдерживающего начала. Если мы надавим на чувство вины Лемюэля — припомним, что он сотворил в Камити-Соне, то, возможно, считающий себя непогрешимым аспект Алого Короля выйдет из себя и сболтнет что-нибудь по неосторожности.
— Трон, как же рискованно…
Нагасена убрал с лица непослушную прядь волос.
— Да, риск имеется, но я считаю его допустимым. Госпожу Веледу, как всегда, будет охранять Ямбик Сосруко. Свафниру Раквульфу мы прикажем стоять с гарпуном наготове на протяжении всего сеанса.
— Так, а сестра Цезария?
Агент покачал головой.
— Одно ее присутствие заставит дух Магнуса отступить в глубь плоти Гамона, и тогда мы ничего не узнаем. Пусть остается в резерве на случай необходимости.
Бывший Ультрамарин потер лицо ладонями, что напомнило Йасу, насколько измотан воин. Хотя Нагасена, разумеется, не относился к глупцам, уверенным в вечной неутомимости Астартес, столь очевидная усталость Прома поразила его.
— Что ж, ладно. Когда начнем? — уточнил Дион.
— Прямо сейчас. Легионеры Тысячи Сынов уже вышли на охоту, и все преимущества на их стороне, поскольку мы знаем об их генетическом прародителе лишь малую толику того, что известно им.
Воин сел на край койки и наклонился вперед, упираясь локтями в колени. Молчание затягивалось, но не становилось неловким, и Йасу вспомнились времена до трагедии, которая привела к вражде между агентами и направила их по разным дорогам.
— Так зачем ты вызывал меня, Дион? — спросил Нагасена.
Пром кивнул, как будто вспомнил нечто почти забытое. Или, скорее, так, словно ему было что сказать, но он не знал, должен ли говорить.
— Дион?
— У меня есть кое-что для тебя.
Легионер встал и прошел к одному из верстаков. Взяв из-под ветоши некий предмет, он повернулся к Йасу.
У Нагасены перехватило дыхание.
— Что же ты наделал… — произнес он, резко поднявшись.
Библиарий держал восхитительные твердые ножны, покрытые блестящим черным лаком, увитые золотой проволокой и украшенные изображениями змееподобных драконов. В них покоился меч с неграненым изумрудом в навершии и рукоятью, обтянутой мягкой белой кожей.
— Ты бросил это на Камити-Соне, а я подобрал и восстановил, — объяснил Пром.
— Тебе не следовало так поступать, Дион, — сказал агент. — Сёдзики погибла. Да, она имела для меня особое значение, и в ней жила моя клятва, но и то, и другое сгинуло, когда воин Фениксийца разломил клинок. Что бы ты там ни смастерил, это не мое оружие.
— Понимаю, Йасу. Мне известно, как важен был для тебя меч. Я знаю…
— Нет, не знаешь! — огрызнулся Нагасена.
— Может, и нет. Однако вспомни, что Бёдвар Бъярки сказал тебе и передал мне: «Не путай клинок с его хозяином. Один сломался, другой выдержит».
Вновь протянув оружие агенту, Пром добавил:
— Я сознаю, что этот меч — не Сёдзики, и никогда им не станет. Ты пожелал ей отдыхать и ржаветь, однако ее перекованный металл обрел новую душу, и впереди у клинка немало славных дел. Возьми же его и применяй во имя Императора.
Йасу не желал дотрагиваться до оружия, но его левая рука словно бы по собственной воле потянулась к ножнам. Нагасена привычным хватом сомкнул на них пальцы.
Вытащив меч из ножен на длину ладони, Йасу тихо вздохнул. Клинок переливался, будто серебряный, и агент заметил, что от эфеса по металлу тянется изящная резьба — слова на неведомом ему наречии.
— Что здесь написано? — спросил Нагасена.
Дион качнул головой.
— Узнаешь, если выучишь язык Макрагга.
— Выучу, — пообещал Йасу, полностью обнажив меч.
Выставив его перед собой, агент убедился, что перед ним великолепный клинок, гладко отполированный и характерно загнутый, как все мечи восточных мастеров.
По щекам Нагасены потекли слезы, как у отца, которому дали подержать его первенца.
— Не думал, что мне вновь доведется владеть чем-то столь прекрасным, — признался Йасу, выполнив для пробы несколько режущих ударов. — Я вечно благодарен тебе, Дион. Оружие просто изумительное.
— Без мастерски сработанного клинка ты — не совсем ты.
— У него есть имя?
— Я назвал его Ао-Шунь, — сказал Пром. — Драконий Меч.

Посреди мастерской Амона лежала плоская овальная глыба, вырезанная из молочно-белого кристалла. Включение шпинели размером с кулак, находящееся в самом центре валуна, придавало ему сходство с огромным глазом. Хотя артефакт был лишь копией камня, утраченного вместе с Просперо, его присутствие успокаивало советника.
Амон стоял на коленях перед алтарем Корвидов, приложив ладони к мутной поверхности. Сила кристалла втекала в легионера, но и он позволял глыбе впитывать его энергию. Теплый на ощупь алтарь пронизывали полоски света, которые мгновенно вспыхивали, как импульсы в синапсах мозга, связанного с течениями Великого Океана.
Когда советник и Алый Король вернулись из Планетария, остававшиеся в Мире Девяти Солнц легионеры собрались возле летающей пирамиды Амона, чтобы обновить клятвы верности примарху. Магнус вышел на балкон, и при виде примарха раздался слитный приветственный рев, напомнивший советнику об Улланорском Триумфе, где он вместе с полубогами наблюдал за тем, как миллионы солдат, титанов и бронемашин проходят мимо громадного возвышения.
Теперь все адепты Тысячи Сынов на Планете Чернокнижников способствовали Циклопу в его дерзновенном предприятии. Добавляя свои силы к вкладу собратьев, Амон возвысил разум к девятому Исчислению. Здесь, вдали от мирских забот и ограничений физического мира, сознание псайкера начало порождать призраков минувшего.
Фантомы плыли через мастерскую, будто старые друзья, пришедшие с неожиданным, но исключительно приятным визитом. Амон видел перед собой череду мертвых братьев — убитых на Просперо, сгубленных перерождением плоти или павших в войне за воплощение великой мечты Императора. Духи его коллег-ученых задерживались, чтобы изучить висящие на стенах астрономические таблицы, чародейские гороскопы или неоконченные схемы, которым советник посвящал часы напряженных усилий.
Воин улыбнулся, заметив обветренное лицо Анкху Анена, стража Великой библиотеки. Почитаемый мудрец выглядел в точности так, каким его запомнил Амон: бледнокожий, с проницательным взглядом, одним своим обликом словно бы опровергающий мифы о бессмертии Астартес.
— Ты выглядел старым, еще будучи послушником, — произнес советник.
— Я и был старым, — напомнил Анкху. — Меня почти отвергли. Когда-то детей не пускали на войну из-за малого возраста, но для легиона требовались юноши.
— Даже не представляю тебя молодым.
— Честно говоря, я тоже. — Анен подплыл к огромному алтарю и тоже положил на него ладонь. Уголки рта Анкху тронула меланхоличная улыбка. — Те годы для меня как сон о другой жизни.
— Лучшей?
— Более простой. С тех пор Галактика изменилась.
— Как и все мы.
— Верно, но кое-что всегда будет таким, как прежде. — Фантом провел пальцами с чернильными пятнами по книжной полке и вскинул бровь. — Когда Волки пришли на Просперо, я попытался совершить нечто вроде того, чем сейчас занимаетесь вы… Но намного менее амбициозное.
Старик усмехнулся.
— Я хотел спасти все носители знаний, но ваша идея… Она гораздо удачнее. Скажи, Амон, ты действительно веришь, что у вас получится?
— Да, верю.
Анкху Анен пожал плечами, словно речь шла о чем-то маловажном, и продолжил кружить по мастерской.
— Наш великий труд уже в разгаре, — добавил Амон. — Взгляни на мраморные залы галереи Пергама: ее бесконечные стеллажи почти опустели.
— Когда-то подобная мысль ужаснула бы меня, а теперь дает надежду, — вздохнул призрак. — Значит, ваша неимоверно сложная задача — наполнить Планетарий, перебросив через время и пространство запасы мудрости, накопленной за множество жизней, — все-таки выполнима.
Советник преисполнился гордости, хотя и понимал, что голос убитого мудреца звучит из сознания самого Амона. Разум воина, применяя метаконфигурации девятого Исчисления, создал для него вымышленного собеседника на основании воспоминаний об Анкху.
— Надежда покинула меня так давно, что, казалось, уже никогда не вернется. Галактика охвачена смятением, и все, казавшееся незыблемым, сгинуло под ударами нынешней войны — новой диссипативной системы.
— Довольно скоро это противостояние закончится, — сказал Анен. — Оно пройдет и забудется, как случалось со всеми войнами. Тогда, и только тогда, сохраненная вами информация вновь обретет важность.
— Именно. — Советник сознавал, что речь идет лишь о его грезах, но не мог удержаться от обсуждения возможного светлого будущего. — И, чьим бы триумфом ни завершилось восстание Луперкаля, мы сохраним достаточно знаний, чтобы отстроить разрушенное, и достаточно мудрости, чтобы верно применить их. Какие бы ошибки или недопонимания ни случались в прошлом, мы еще можем спасти грядущее и повторно подарить человечеству Объединение.
— Ты наивен, если в самом деле так считаешь, — ответил Анкху, и в мысли Амона проник червячок сомнений — капелька яда, упавшая в колодец. — Легион Тысячи Сынов навеки проклят в глазах будущих поколений, и этого уже не изменить. Но, пусть заветы нашего предательства и сохранятся в веках, они незначительны по сравнению с наследием, которое вы оставите для умных и искусных людей, способных им воспользоваться. Вспомни мои слова, когда он будет делать выбор!
Советник судорожно вздохнул и отдернул руки от глыбы, словно обжегшись. Видение рассеялось, Анкху Анен и другие воины-ученые исчезли, оставив Амона одного в мастерской, полной отголосков…
Нет, не одного. Легионер ощутил чье-то присутствие.
Поднявшись, он развернулся и увидел на балконе фигуру, в которой безошибочно угадывался его генетический прародитель. Алый Король, облаченный в доспехи и закутанный в темно-бордовую мантию с меховой оторочкой, стоял, понурив голову и опустив плечи. В его ауре отражалась растерянность.
Амон, мгновенно встревожившись, спустился до третьего Исчисления, и фантомы его незабытых друзей развеялись, будто утренняя дымка.
Выйдя на балкон, он встал рядом с отцом. Даже сгорбленный под бременем великого труда, Магнус возвышался над советником, но держал себя иначе, чем во время их беседы на берегу мирового океана-Планетария.
Циклоп обводил взором хаотичные владения легиона: его разум странствовал в краях, невидимых глазу. Наконец примарх взглянул на воина, и тот уловил кратчайшее замешательство отца: Алый Король не сразу вспомнил, как зовут сына.
— Ах да, Амон, — кивнул Магнус. — С кем ты там разговаривал?
— Ни с кем. Просто вспоминал.
— Кого же?
— Анкху Анена.
Биополе Циклопа засветилось добротой.
— Куда же ушел этот старый вздорный прохвост? Я бы хотел повидаться с ним.
Советник не сразу нашелся с ответом. По ауре его отца расползался тот же самый туман, что и перед исчезновением примарха в Великом Океане.
— Страж библиотеки погиб, мой господин. Его здесь не было, я беседовал с призраком минувшего.
— Погиб?..
— На Просперо.
Алый Король вновь кивнул и медленно выдохнул.
— Да, конечно, ты прав. Я помню, он умер… На Просперо. Мне кажется, я живу в каком-то жутком кошмаре и не могу проснуться… Анен точно погиб?
— Точно, мой господин.
Магнус закрыл лицо руками.
— Все угасает, Амон. Все, что составляет меня, рассыпается в прах. Скоро не останется ничего. Зачем ты вернул меня сюда? Зачем?!
Примарх резко повернулся к сыну, и тот едва скрыл печаль при виде лица Алого Короля, искаженного гневом и смятением. Подняв руку, советник взял отца за предплечье и передал ему немного своих сил.
— Мой господин, я…
— Не трогай меня! — огрызнулся Циклоп. Амон ощутил, что в пальцах гиганта накапливается гибельная энергия. — Я тебя не знаю!
Отступив, легионер успокаивающе поднял руки.
— Я — Амон, — ровным, спокойным голосом произнес он. — Ваш советник.
— Нет, я узнал бы его, — возразил Магнус. — Кто ты такой?
— Меня зовут Амон. Я ваш друг. Вы забыли?
Алый Король судорожно вздохнул, и его биополе немного очистилось от липкого тумана. Он медленно опустил голову.
— Конечно, Амон. Теперь вспомнил.
Примарх снова повернулся к беспорядочному пейзажу, открывающемуся с пирамиды советника, и так крепко сжал бронзовый поручень, что на том появились вмятины. Мир внизу словно бы пылал: на горизонте ярились эфирные бури, в горах сверкали молнии тошнотворных цветов.
— Я понимаю, что должен знать этот мир, но вижу его как будто впервые, — признался Циклоп. — Скажи, как он называется?
— Кажется, ему подходит только одно имя — Планета Чернокнижников.
По щеке Магнуса скатилась слеза.
— Ничего не помню, — с тоской проговорил он. — Названия утратили для меня смысл.

На борту «Озирис-Пантеи» имелось лишь одно место, где Азек не испытывал отупляющего чувства внутренней пустоты. Сейчас воин поднимался туда через верхние ярусы Черного корабля, и его блестящий посох цвета слоновой кости равномерно постукивал по железному покрытию палуб.
По транзитным коридорам и сводчатым залам для испытаний разносились умоляющие шепотки фантомов. В тенях бормотали бесплотные голоса, надоедливые, как навсегда засевшие в глазу песчинки. Духов привлекала мощь, поселившаяся в хеке Аримана; они ненавидели эту силу, но слетались к ней, словно мотыльки на огонь.
Псайкер ощущал, что космолет презирает его и подобных ему.
— Как только мы достигнем цели, я зашвырну этот корабль в сердце звезды, — пообещал Азек измученным теням, что скользили по некрашеным железным переборкам. Легионер понимал, что проклинать судно, несущее тебя через Имматериум, — к неудаче, но ему ответила лишь волна одобрительного шелеста.
«Книга Магнуса» осталась на мостике, прикованная цепью к капитанскому пюпитру управления. Сейчас за ним стоял Игнис, которому Ариман временно передал командование. Азеку крайне не хотелось разлучаться с огромным томом, но всякий раз, когда он задерживался возле гримуара, осколок души отца словно бы всплывал из недр сущности воина, что оборачивалось мучительными для Аримана последствиями.
Алый Король направлял звездолет, давая указания сыну, однако никто в кабале не имел ни малейшего представления о конечном пункте маршрута или о том, как долго продлится перелет. Санахта и Игниса подобное не тревожило, но вот Хатхор Маат постоянно просил разрешения заглянуть в «Книгу Магнуса». Он как будто надеялся отыскать там некую подсказку, пропущенную корвидом. Толбек устроил в одном из отсеков нечто вроде оружейной и теперь пропадал там, бесконечно начищая оружие или полируя броню притирочными порошками.
Что до Афоргомона, то после отбытия с Семи Спящих демон одиноко бродил по неосвещенным переходам корабля, что вполне устраивало Азека.
Чем реже он будет встречаться с ёкаем, искусственная плоть которого постепенно становилась все чернее, тем лучше.
Co стороны обшивки по исполинскому корпусу звездолета прокатывались скрипы и скрежет — течения Великого Океана несли «Озирис-Пантею» в неопределенное будущее.
Ариман завернул в широкий коридор, вдоль которого тянулась шеренга запыленных изваяний. Лица статуй скрывали капюшоны, а над ними висели треугольные геральдические щиты с эмблемами различных правящих домов Навигаторов Терры. Каждую из гербовых пластин обтягивала черная ткань, как при трауре.
Азек направился в конец прохода, минуя по пути двери с оплавленными обережными сигилами, которые располагались арками для отвращения зла. Створки, ранее запечатанные ими, распахивались по взмаху посоха корвида. Еще недавно через эти рунические барьеры могли бы прорваться лишь самые могучие из нерожденных.
Теперь они лишь несколько задержали Аримана.
Открыв последние врата, легионер поднялся по скрытой за ними лестнице. На вершине ждала еще одна дверь с защитой от варпа: кроме начерченных мелом символов, на ней трепетали клятвенные ленты с поблекшими чернилами. Такие амулеты и талисманы пассажиры приносили в дар обитателю каюты, чтобы он или она успешно довели космолет до места назначения. Странно было видеть подобные проявления суеверий на борту Черного корабля…
Створка отъехала в сторону, и наружу хлынул бурлящий свет эмпиреев, схожий с переливами света на морском дне. Тени бежали, спасаясь от пенных волн всевозможных цветов, но Азек шагнул в сияние и тут же ощутил прилив сил.
Когда «Озирис-Пантея» еще служила Империуму, здесь находилась палата-окулярис, из которой навигатор прокладывал курс звездолета в переменчивых течениях эмпиреев.
Увидев, что каюта уже занята, Ариман остановился на пороге.
— Что ты тут делаешь? — спросил он.
— Жду тебя. 
Афоргомон валялся на диванчике, где раньше лежали и смотрели в глубины варпа корабельные навигаторы. Ёкай свесил ноги с софы, и у Азека побежали мурашки по коже при виде того, как страшно изменилось прежде безупречное тело автоматона под воздействием порченой сущности, прикованной к нему.
Сигилы призыва почти стерлись, ржавчина и коррозия проросли изнутри корпуса безумно извивающимися узорами. Голова ёкая клонилась набок, из неровной дыры в горжете свешивался гидравлический механизм, похожий на опухоль.
— Лишать меня уединения все равно что отнимать у самки грокса ее детеныша, — предупредил Ариман. — Лучше убирайся.
Демон погрозил ему пальцем — одним из трех, оставшихся на руке.
— Ну же, Азек. Нам с тобой есть что обсудить. 
— Ничего подобного. Вон!
Поднявшись с диванчика, Афоргомон встал перед легионером.
— Скоро уйду, но сначала напомню тебе о договоре, который мы скрепили кровью в сердце «Торкветума». Ты в долгу передо мной. Или уже запамятовал, что я спас вас всех от войдов Дрех’йе? 
— Нет, не забыл.
— Вот и чудно.  — Ёкай соскреб полосу краски с верхней части грудной секции. На пол посыпались золотые и серебряные чешуйки. — Если вы, смертные, нарушаете условия сделки с кем-нибудь из моего рода, вам приходится несладко. 
Ариман рассмеялся и взмахнул хекой перед лицом автоматона. Демон отшатнулся от посоха, блистающего внутренним светом.
— Ты смеешь угрожать мне? — Подавшись вперед, Азек уловил приторный смрад разложения, что струился от источенных коррозией механизмов в корпусе ёкая. — Тебе известно, какой силой я теперь обладаю? Ты омерзительно жалок. — Корвид обошел Афоргомона по кругу. — Машина, с которой ты связан, почти полностью развалилась. Если дунуть посильнее, ты разлетишься пылью на ветру.
— Уж ты-то должен понимать: распад тела-носителя не означает, что я утрачиваю могущество. 
Легионер пожал плечами.
— «Как вверху, так и внизу». Нет, демон, тебе не скрыть твоей слабости — мои глаза видят яснее, чем когда-либо. Ты цепляешься за нашу реальность кончиками когтей. Один неверный шаг, и тебя, вопящего, затянет бездна забвения, где ты будешь пребывать со своими сородичами тысячу лет или более того.
— Тогда отдай мне обещанное!  — взревел ёкай. — Ты задолжал мне душу, и душу я получу! 
Корвид встал так, чтобы Афоргомон оказался между ним и дверью каюты.
— Ты хочешь чего-то бессмысленного, — произнес Ариман, покачав головой. — Как там звучало твое требование? «Принц с глазами из праха, сердцем изо льда, душой из зеркал и лицом божества»? Даже если бы я решил исполнить наш договор, заключенный in extremis, то не догадался бы, кто именно тебе нужен.
— Еще раз обдумай то, что собираешься сделать,  — предостерег демон. — Помни, ты пошел на сделку с нерожденным. 
— Да, а теперь разрываю ее.
Азек ткнул хекой в туловище автоматона и надавил на посох. Взвыв — ёкай неуклюже отшатнулся, прижимая почерневшие руки к ожогу на смятом нагруднике.
— Изыди! — повелел Ариман.

Для проведения допроса агенты выбрали один из самых тесных посадочных отсеков «Аретузы», куда не поместилось бы ничего крупнее лихтера типа «Арвус». В центре полностью очищенного помещения стояла дыба, покрытая рунами и окруженная кольцом могущественных оберегов. Свафнир Раквульф заранее вырезал их в палубе своим нуль-копьем, следуя скрупулезным указаниям сестры Цезарии.
Расчеты оружейных сервиторов заканчивали последний этап проверки четырех «Тарантулов», расставленных по углам отсека. Тяжелые болтеры и мульти-мелты, размещенные на поворотных турелях, целились точно в дыбу.
Бъярки, Нагасена и Пром наблюдали за подготовкой с поста управления на антресольном ярусе — из замкнутого модуля из стали и бронестекла, заполненного логическими машинами и механизмами управления стыковкой. Палубные команды магоса Икскюля провели доскональную ревизию всех систем и убедились в их полной исправности. Также специалисты подробно проинструктировали троих воинов, как за считаные секунды разгерметизировать отсек, если в том возникнет необходимость.
— Мне это не нравится, — сообщил библиарий.
Он стоял, скрестив руки на груди.
— Нам тоже, Дион, — отозвался Йасу, — но разве у нас есть выбор? Мы должны выяснить, где находятся прочие осколки души Магнуса и как до них добраться.
Расхаживая по диспетчерской, Бёдвар скалил клыки и с хрустом вращал шеей, словно готовился к бою.
— Как можно верить словам этого создания? — спросил Волк. — Оно — творение Подвселенной, живущее ложью.
— Ты прав: доверять ему нельзя, — согласился Нагасена. — Но мы узнаем все необходимое, поскольку оно считает себя умнее нас и думает, что мы даже внимания его не заслуживаем.
Хмыкнув, Бъярки ткнул большим пальцем в сторону отсека, где завершались последние приготовления.
— По-моему, оно не ошибается.
— Объясни подробнее, Йасу, — попросил библиарий, игнорируя колкость Бёдвара.
Нагасена взялся за обмотанную кожей рукоять Ао-Шуня.
— Сущность внутри Гамона — часть Магнуса Красного, — начал агент. — Она, вне всяких сомнений, уверена в своем полном превосходстве над простыми смертными. Вероятно, она захочет позабавиться с госпожой Веледой, посмеяться над ее «ограниченным» интеллектом. Гадалка подыграет аспекту примарха — выставит себя беспомощной перед его могучим разумом и позволит Циклопу снисходительно поучать ее, пока тот не раскроет какую-нибудь тайну, чтобы наглядно продемонстрировать свое величие.
— А осколок не поймет, что она задумала? — уточнил фенрисиец.
— Если бы мы имели дело с полноценным Алым Королем, я бы не рискнул прибегнуть к столь очевидной уловке. Но у нас тут только фрагмент примарха — да, исключительно опасный, но подверженный страстям и жажде власти. Используя Чайю как приманку, мы сыграем на его желаниях и обратим мощь Магнуса против него самого.
Пром потер лицо рукой и протяжно выдохнул.
— Мы идем на огромный риск.
— Если нам хотя бы покажется, что возникли проблемы, все закончится в мгновение ока. — Йасу подошел к пульту управления герметизирующим полем. — Мы потянем за рычаг, и все содержимое отсека вылетит в пустоту. Сейчас «Аретуза» обращена бортом к газовому гиганту внизу, так что любой объект, выброшенный из корабля, за несколько секунд обратится в пар.
Библиарий в последний раз взглянул через бронестекло на палубу под ними. Оружейные расчеты удалились, подготовив «Тарантулы» к стрельбе.
— Дион? — позвал его Нагасена, когда молчание затянулось. — «Аретуза» — твой звездолет. Только ты вправе разрешить или запретить допрос. Так что, начинаем?
Легионер стоял неподвижно, и Иасу представил, как тот одновременно проигрывает в голове сотню вариантов развития событий. Ультрамарины характеризовали такой процесс двумя словами.
«Практика и теория».
Нагасена предлагал опасный план. Перевесит ли теоретическая выгода практически невообразимые риски?
— Действуй, — произнес библиарий.

Глава 20: Вместилище демона. Прах к праху. Тёмный Принц

— Вы же понимаете, что я вас всех убью?
Существо, прикованное к стоячей металлической клетке-дыбе, говорило голосом Лемюэля, но Чайя понимала, что перед ней нечто иное. Речь твари звучала так, будто она воспроизводила интонации Гамона, послушав искаженную вокс-запись его фраз.
Но в первую очередь правду о создании выдавало не скверное копирование голоса, а его взгляд. До Камити-Соны, где в медово-карий глаз летописца проникла скорбь, он был добрым и неизменно приветливым.
А в жестоком и бездушном взоре существа не осталось ничего человеческого.
Хотя госпожа Веледа объяснила Парвати, что произошло с Лемюэлем, у женщины не укладывалось в голове, каким образом частица прежде любимого ею примарха оказалась внутри Гамона. Чайя видела тело летописца, его красновато-коричневую кожу поверх мышц и костей, однако управляла им совершенно иная воля, чуждая людям.
Запертая клетка не позволяла созданию даже шевельнуться. И оно действительно застыло в одной позе, как солдат по стойке смирно, но Парвати чувствовала, что тварь мелко дрожит от напряжения. Силуэт Лемюэля мерцал — казалось, внутри него жарко пылает расплавленное ядро. Жилы вздувались, словно под воздействием колоссального внутреннего давления.
— А начну я с тебя, — продолжал Гамон, не сводя почерневшего глаза с госпожи Веледы, которая уселась на мат, постеленный мигу. — Выдерну тебе хребет через таз и забью остальных твоим уродливым черепом, как булавой.
Крохотная старушка гортанно и хрипло хмыкнула, что сходило у нее за искреннюю усмешку, и указала на громадных воинов, стоявших позади двух женщин.
— Думаю, Ямбик Сосруко будет возразить тебе, — заявила она. — Он без труда отрывать твою башку с шеи.
Обернувшись, Чайя взглянула в широкое плоское лицо неизменного телохранителя гадалки. Великанский мигу облачился в латы из перекрывающихся металлических браслетов и тяжелый, отформованный по фигуре панцирь с бронзовой отделкой. С плеч его спадал плащ, отороченный дурно пахнущим мехом. Недочеловек казался двоюродным братом Астартес, что возвышались по бокам от него: легионера с огненно-рыжей гривой, вооруженного зазубренным копьем на длинном древке, и химерического гиганта, состоящего из плоти, бионики и доспехов.
Все трое, как и Парвати с госпожой Веледой, носили гудящие сигнум-печати Механикума, которые помечали людей как невраждебные объекты для автоматических турелей, размещенных в отсеке.
— Вот это ходячее генетическое отклонение? Не смеши меня.
— Если не он, тогда Хельблинд и Раквульф закончить дело, — парировала карлица.
Здоровенный мигу с поразительной аккуратностью поставил рядом с ней маленький столик. Гадалка взяла с него обрезанную сигару из крученых листьев и спичку. Кроме этого, Чайя увидела на столешнице нечто вроде сервиза из керамического кувшина, чашек и горшочков, прикрытого муслиновым платком. У самого края лежала колода карт.
Чиркнув спичкой о ноготь большого пальца, госпожа Веледа зажгла сигару. Раскурив ее, карлица глубоко затянулась и выдохнула облачко голубого дыма в направлении летописца. Парвати уловила гнусный ядовитый смрад и закашлялась, но этот запах хотя бы перебил вонь прогорклого масла, идущую от их охранников.
— Псы Русса не смогли прикончить меня на Просперо. С чего ты взяла, что здесь у них получится лучше?
Чайя вздрогнула при упоминании ее сожженного дома. Потеря родины мучила женщину, как открытая, неисцелимая рана в сердце. Зажмурившись, Парвати сжала кулаки: гадалка предупреждала, что нельзя выказывать эмоции в присутствии существа, завладевшего телом Гамона. Оно могло уловить любую слабость, как психнойен с нюхом на незащищенные разумы.
Госпожа Веледа еще раз пыхнула сигарой.
— С того, что они делать так сейчас, если я просить. Они хотят убить тебя, сильно очень. Потеряли много братьев на Просперо. Разорвать тебя им радостно, я думаю. — Карлица обернулась. — Тебе радостно убить Магнуса?
— Радостно, как охотнику по колено в крови ёргунавра. — Гирлотнир со скрежетом провел лезвием инеевого топора по боковине крестовидного щита.
— А тебе, Свафнир Раквульф?
Исполин ударил древком зазубренного копья о палубу и кивнул.
— Очень радостно. Скажи, и я пробью ему сердце моим гарпуном.
— Видишь? — спросила гадалка, широко улыбнувшись. — Ты живешь или ты умрешь по моему слову. Или нет. Твой выбор.
— Что же ты еще не дала им команду? — Лемюэль оскалился так, что разорвал кожу в уголках рта. По подбородку заструились ручейки крови. — Если все на борту этого корабля жаждут моей смерти, но я по-прежнему дышу, вы наверняка чего-то от меня хотите, так? Ну, чего же именно?
— Ты понимать, что мне нужно, — сказала госпожа Веледа.
— Ты желаешь знать, где найти другие осколки моей души?
— Да. Будешь рассказать мне?
— Нет.
— Почему нет?
— Если бы ты лишь недавно обрела свободу после того, как веками сидела на цепи в темнейшем остроге, согласилась бы вернуться обратно в тюрьму?
— Ты сидел на цепи? — уточнила карлица.
— Конечно же! Ведомы ли кому-нибудь истории о Магнусе-воине? — прорычал тот, кто некогда был Лемюэлем. — Помнят ли о его славных поединках, о поверженных им могучих врагах? Кто упоминает его в одном ряду с Ангроном и Львом, повествуя о ратном искусстве примархов?
— Никто, — признала гадалка.
— Так зачем же мне говорить тебе хоть слово правды?
— Не мы стараться собрать твою душу вместе.
— Верно, вы просто стремитесь уничтожить ее.
— Я думаю, ты выберешь стать ничто, чем вернуться в оковы.
Не дождавшись ответа, госпожа Веледа вздохнула.
— Как угодно. — Взяв карты со столика, карлица разложила их перед собой рубашкой вверх. — Будем делать по-плохому.
— Картомантия? — усмехнулся тот, презрительно взглянув на потрепанную колоду. — Что же с вами стало, если вы прибегаете к столь нечестивым ухищрениям?
— Мои карты не обычные карты, — заявила гадалка, переворачивая случайно выбранные листки. — Они слышат все. Знают все. Не веришь мне? Говори, и я скажу, какую правду они разобрали.
Чайя увидела, что каждая из вскрытых карт с загнутыми уголками помечена странными выцветшими рисунками — чашами, жезлами и другими, более эзотерическими символами. Среди прочего она заметила падающую каменную башню, могучих воинов и всевозможных невиданных зверей.
— С этой колодой ты ничего не узнаешь, — произнес осколок примарха в теле Лемюэля. — Ариман владел такой же, но она ничем ему не помогла. Эттейла был мошенником, и твои карты — копии фальшивок.
Госпожа Веледа выпустила несколько идеально круглых колец дыма подряд.
— Так считаешь ты? Карты привели нас к тебе на гору.
— Потому что я им позволил. Ты думаешь, я мечтал вечно сидеть на развалинах входа в Эдинну?
— Может, да. Может, нет. Но карты слушали тело, где ты потом застрять, и вот что получилось. Кто знает, что они слышат сейчас, а?
Разговор карлицы и «Лемюэля» напоминал спор двух торговцев о цене рыбы, но внимательно слушавшая Чайя чувствовала, что каждая фраза подобна выпаду клинка. Ей просто не хватало ясности понимания, чтобы увидеть истинную картину дуэли.
Гадалка вновь разложила карты и начала убирать ненужные. Перевернув одну из них, старуха увидела пораженную молнией твердыню, с зубчатой стены которой падал скелет с косой.
— Слишком очевидно, — буркнула она, возвращая листок в колоду.
Пока госпожа Веледа перебирала карты, Парвати не сводила с нее глаз.
— Чайя, посмотри на меня, — велел Гамон.
От ужаса у женщины скрутило кишки, а сердце бешено застучало в груди. Она замотала головой.
— Нет.
— Почему?
— Я тебя не знаю.
— Прекрасно знаешь. Обернись ко мне.
— Можешь глядеть, дочь Просперо, — сказала карлица. Выложив на стол еще одну карту, она коснулась ручонкой предплечья Парвати. — Оно-Магнус не вредить тебе. Цезария говорить, руны Раквульфа крепкие.
— Не хочу. — От страха Чайя прикусила нижнюю губу. — После того, что сотворил Лем, я не могу смотреть на него. Просто не могу. Извините.
— Ладно тебе, девочка, — почти разочарованно произнесло нечто с лицом Гамона. — Лемюэль спас тебя от смерти или кое-чего похуже. Трупы-людоеды из Камити-Соны выпили бы твои глаза и высосали мозги до последнего комочка, если бы он не подтолкнул мать ребенка к тому, что ей давно уже втайне хотелось совершить. Чудовища освежевали бы тебя заживо и облачились в твою кожу, пока ты смотрела бы, как умирает Камилла. Неужели ты предпочла бы подобный исход?
Судорожно сглотнув, Парвати неохотно подняла голову.
— Нет, — прошептала она и наконец встретила взгляд летописца.
— Нет, — подтвердил черноглазый монстр. — Лемюэль избавил мальчика от долгих лет духовных и телесных мук, а его мать — от тягостных забот о мелком хнычущем негоднике, который разрушил ее жизнь самим своим появлением на свет. О, бедная малышка Чайя! За твое спасение заплатили смертью бесполезного сопляка, которого ты презирала. По-моему, девочка, неплохой вышел размен.
— Я не презирала того ребенка.
— Не лги. — Гамон издал гнусный, булькающий смешок, и Парвати едва не вырвало. — Убеждай себя сколько угодно, но мне известно все, что знает Лемюэль, — все, что ты говорила ему за спиной у Камиллы. Ты ненавидела мальчика, поскольку он каждую ночь ревел и мешал тебе предаваться миленьким уютным фантазиям о лучшей жизни и более приятных местах. Ты ненавидела его за то, что каждую секунду каждого дня он напоминал тебе о кошмаре, который поглотил тебя по твоей же вине.
— Нет, все не так… — По щекам Чайи ручьями текли слезы.
— Лгунья!
— Да! — закричала Парвати. — Я ненавидела его, но не желала ему смерти!
Осколок Магнуса рассмеялся.
— А я знаю, что желала. Когда чудовища ушли, Лемюэль ощутил, что тебя переполняет облегчение. Ты испытала его, осознав, что ребенок мертв. Еще Гамон почувствовал, как ты обрадовалась тому, что вместо тебя погиб кто-то другой. Здесь нет ничего постыдного — в тебе говорил инстинкт самосохранения, развившийся у твоих предков-приматов еще до того, как они перестали опираться на кулаки при ходьбе. И вообще, мы все в свое время желали кого-нибудь прикончить, разве нет?
— Нет, я никогда…
— Но тебе хочется убить меня, правда?
Какое-то время Чайя сидела молча.
— Да, — наконец прошептала она.
— Что ты сказала?
— Я сказала «да»! Я хочу, чтобы ты сдох за то, что ты натворил! Я хотела, чтобы ты сдох, еще когда Волки захватили нас возле Просперо! Я хочу, чтобы ты сдох вместо того мальчика! Я хочу, чтобы ты сдох, ублюдок!
Как только от переборок отразился хохот Лемюэля, женщина вскочила со стула и рванулась к пленнику, но уже на втором шаге мясистая ладонь тисками обхватила ей запястье. Ямбик Сосруко покачал головой, крепко удерживая Парвати.
— Назад, — приказал он. — Сейчас же.
— Отпусти, чтоб тебя!
— Назад. Сейчас же.
— Делай, как он говорить, — посоветовала гадалка, не поднимая глаз от карт. — Очень плохо есть нарушить круг, который вырезать Раквульф. Очень плохо совсем. Магнус желать ты нарушить его. Может, тогда он выбраться. Я такое не хотеть. Думаю, ты не хотеть тоже.
Опустив взгляд, Чайя увидела, что промежуток между ее левой ступней и внешней линией рунических узоров меньше ширины пальца.
— Может, ты сесть, да? — предложила госпожа Веледа, стряхнув сигарный пепел на палубу. — И пока не говорить, лады?
Кивнув, Парвати отошла от круга и робко опустилась на сиденье.
— Ты использовал свой дар, чтобы заставить женщину убить ее ребенка, — все же произнесла Чайя. — Что за человек способен на такое?
— Человек, который хочет жить. — Гамон хотел пожать плечами, но клетка помешала.
— Ты не говорить, я сказала! — резко произнесла карлица. — Сиди. Ямбик Сосруко нальет нам попить из особый чайник Нагасены. Свежий отвар я сделать, успокоить нервы. Может, тебе нужно сейчас?
— Да, — согласилась Парвати.
Протяжно и напряженно выдохнув, она съежилась на стуле. Мигу меж тем стянул с сервиза муслиновый платок, открыв фарфоровый кувшин и чашечки изящной работы. По окружности сосудов тянулись картины из жизни героев, нарисованные тонкими бледно-голубыми штрихами. Чайя никогда не видела столь прекрасных вещиц.
Великан поднял со столика еще один керамический предмет сероватого цвета, ранее скрытый под тканью, и Парвати прищурилась.
Сосуд был знаком женщине, но здесь выглядел неуместно.
— Зачем вы принесли ее? — спросила Чайя.

Нагасена увидел предмет одновременно с ней. Изумленно распахнув глаза, агент схватился за рукоять Ао-Шуня.
Пром обернулся к нему.
— Что такое, Йасу?
— Уводи их оттуда, — приказал Нагасена, разворачиваясь к выходу с поста управления. — Немедленно.
— В чем дело? — вмешался Бъярки. — Что ты заметил?
— Трон! Как же я мог проглядеть?.. — Агент уже мчался к двери.
— Проглядеть что?
Задержавшись на секунду, Йасу наполовину вытащил меч.
— На борту «Аретузы» не один осколок души, а два, — сказал он.

Мигу держал бледно-серую урну с прахом Каллисты Эриды. В громадных руках Ямбика Сосруко сосуд казался до нелепости маленьким, но великан сжимал его так же бережно, как Лемюэль со дня смерти девушки. Парвати разглядела вазу только сейчас — до этого она терялась среди горшочков сервиза.
— Ямбик, ты что делать? — обратилась к нему гадалка.
Похоже, гигант сам изумлялся тому, что взял урну со столика. Морща лоб с толстыми надбровными выступами, он сосредоточенно всмотрелся в сосуд. Его корона синаптических усилителей зажужжала помехами.
Склонив огромную голову набок, Сосруко медленно кивнул.
И разбил урну кулаком, похожим на валун.
Чайя изумленно прикрыла рот ладонью.
Телохранителя заволокло клубящееся облако переливчатого праха. Оно мерцало, как алмазная пыль в свете звезд, и не оседало на палубу, а обвивалось вокруг мигу, будто разумный туман.
Сияющий прах хлынул в Ямбика, наполняя его светом. Выгнув спину, великан завопил от боли: из глаз и рта у него вырвались струи огня. Сосруко трясся всем телом, пока скрывавшийся в урне осколок души связывался с новым живым носителем.
— Малефикарум! — воскликнул Свафнир Раквульф, ринувшись на гиганта с нуль-копьем наперевес. Он вонзил гарпун в живот мигу, но лишь согнул древко оружия — острие не пробило упрочненный панцирь и плитообразные мускулы под ним.
Боковым ударом наотмашь Ямбик отбил копье в сторону и выбросил ногу вперед, словно поршень; Свафнир, не успев увернуться, отлетел к переборке отсека. Гирлотнир Хельблинд, шагнув вплотную к мигу, с протяжным ревом обрушил ему на руку крестовидный щит — конечность безвольно обвисла. Пригнувшись, Волк стремительно и мощно махнул топором понизу.
Клинок впился в бедро, и гигант охнул от боли. Гирлотнир выдернул секиру; из раны брызнула струя крови, при виде которой Парвати взвизгнула от страха. Ямбик попытался достать Хельблинда ударом кулака, однако фенрисиец успел отскочить.
Он зашел к мигу со спины.
Развернувшись на четверть оборота, Сосруко встал лицом к нему.
Чайя на четвереньках отползла от рычащих противников. Горький запах крови вызывал у нее тошноту, но жажда сбежать, оказаться как можно дальше от схватки, наполняла мышцы адреналином.
Раквульф, поднявшись с палубы, вновь кинулся в драку. Он опустил копье, будто равнинный охотник перед атакой на исполинского зверя, проревел фенрисийский клич и всадил гарпун в мясистую подмышку Ямбика. Зазубренный наконечник погрузился в тело великана; Свафнир надавил на оружие, как на рычаг, и Сосруко завыл от мучительной боли.
— А ну хватит дурить! — рявкнула госпожа Веледа, крохотная по сравнению с приемным сыном.
Мигу замер, услышав голос гадалки.
«Неужели в Ямбике сохранился клочок прежнего сознания, и он вспомнил ее?»
Воспользовавшись тем, что гигант отвлекся, Гирлотнир изо всех сил ударил его топором в боковую часть колена. Раздался омерзительный хруст ломающейся кости, но Сосруко не упал: его грубая, рудиментарная нервная система не успела сообщить в мозг о калечащей травме.
Копьеносец Волков выдернул гарпун из плеча мигу. По пути наклонные зубцы раздробили суставы, разорвали мышцы и связки; такая рана никогда не исцелится полностью. Хельблинд резко шагнул в сторону, обходя великана с тыла.
Увидев, что легионер заступил в круг из резных рун, Парвати тревожно крикнула:
— Стой, ты так…!
Ее слова заглушил рык Лемюэля из клетки-дыбы. Будучи уроженкой Просперо, Чайя обладала шестым чувством, хотя и притупленным, и потому ощутила всплеск эфирной энергии.
— Убей сучью карлицу! — взревел Гамон.
Развернувшись, Ямбик захромал к госпоже Веледе.
Гирлотнир с Раквульфом развили наступление: гигант уже не пытался защищаться, и легионеры все глубже вонзали в него клинки. Но, сколько бы смертельных ран ни получил Сосруко, они не замедляли мигу.
— Сказать тебе хватит! — заявила гадалка.
Решительно стоя перед великаном, она выставила вперед ладонь. В другой руке Веледа держала какую-то карту рубашкой к Парвати.
Ямбик навис над приемной матерью, глядя на нее без всякой любви. На глазах Чайи он поднял карлицу с палубы так же легко, как ребенок хватает с пола любимую игрушку.
Из живота гиганта вырвалось острие копья Свафнира. Хлынул фонтан крови, и алая влага, попавшая внутрь рунического круга, зашипела, будто на раскаленной сковороде.
— Поставь меня! — приказала госпожа Веледа мигу, который завывал, пока Волки рубили его на куски.
Испустив предсмертный рев, Сосруко взмахнул гадалкой, словно дубиной, и размозжил ее тело о дыбу Лемюэля. Все кости карлицы раскололись, как стеклянные.
— Нет! — вскрикнула Парвати.
Веледа бесформенной грудой плоти рухнула на палубу у основания смятой клетки. Чайя поползла к ней, сознавая, что уже не поможет гадалке, но не желая бездействовать. Над кожей старушки поднимался дымок, в широко распахнутых глазах читались потрясение и отрицание происходящего. Как ни поразительно, карлица была еще жива: она протянула Парвати окровавленную карту.
— Дочь Просперо… — из последних сил взмолилась госпожа Веледа. — Глянь. Пойми…
Чайя рассмотрела изображение на листке, но не догадалась, что оно означает, поэтому сохранила рисунок в памяти. Почти тут же карта вспыхнула и рассыпалась пеплом.
Свафнир и Хельблинд по-прежнему рубили труп Ямбика Сосруко. Зажав уши ладонями, чтобы не слышать глухого влажного стука, Парвати зажмурилась и расплакалась.
Раздался скрежет, потом треск металла. В посадочном отсеке взвыли сирены и завращались аварийные лампы, омывающие стены бликами янтарного сияния.
Женщина завопила, чувствуя, как ее накрывает волна огня, который пылал холоднее самого лютого мороза. Рыдая от боли и горя, она подняла голову и разглядела сквозь слезы, что окровавленная дверца клетки-дыбы болтается на сорванных петлях.
По отсеку пронесся мучительный рык.

Перекатившись на другой бок, Чайя открыла глаза и увидела нечто необъяснимое.
Раквульф завывал, стоя на коленях: его броня плавилась, раскалившись докрасна, а плоть на половине лица пузырилась и стекала вниз, как воск по горящей свече.
Гамон без труда держал на весу исполинского Гирлотнира, погрузив руку по запястье в нагрудник Волка. Световое облако, ранее завладевшее Ямбиком, выплыло из трупа мигу, взметнулось языками золотого пламени и влилось в Лемюэля. Тело бывшего летописца задрожало и вздулось: внутри него воссоединились два осколка души примарха.
Существо выпустило частицу вновь обретенной силы в воина Фенриса. Космодесантника объял вихрь пепла и огня, закружившийся внутри доспехов. Непокорно завыв напоследок, Хельблинд сгинул, поглощенный эфирным жаром.
Лемюэль бросил на палубу обугленные латы, выжженные изнутри. Дымящаяся броня с лязгом развалилась на части, из сочленений и горжета высыпался прах.
Вместилище Магнуса развернулось к Парвати. Его глаз ярко пылал, словно ядро обреченной звезды, и казался огромным блистающим шаром.
— Я же говорил, что убью вас всех, — напомнил Гамон.

Перескочив через поручень, Йасу приземлился на три точки.
Он уже понял, что опоздал. Летописец возвышался над женщиной с Просперо, у его ног валялись двое Волков и госпожа Веледа. Внутри Лемюэля извивалась беспредельная мощь, и при взгляде на него агент различил два подрагивающих образа, которые накладывались друг на друга в границах одного тела.
Ао-Шунь с шелестом покинул ножны, на клинке блеснули ультрамарские изречения. По звукам сзади Нагасена понял, что Бъярки спрыгнул вслед за ним, ловко и грациозно, как леопард.
В отсеке оглушительно завыли сирены. Йасу понадеялся, что они не извещают о начале разгерметизации: агент разрешил Диону прибегнуть к такому варианту, но рассчитывал, что библиарий только в самом крайнем случае выбросит все содержимое отсека в пустоту.
— Иди влево! — рыкнул Бёдвар, быстро обогнав Нагасену.
Кивнув, Йасу бросился в сторону, создавая разрыв между собой и рунным жрецом. Несмотря на громадный доспех, воин с легкостью опережал агента.
Они стремительно преодолели небольшой отсек. Нагасена замедлил бег, увидев, что слившиеся ипостаси Магнуса заставили Гамона повернуть голову к имперцам. Лемюэля переполняли силы, слишком могучие для смертного тела, и его растянутое лицо застыло, как посмертная маска.
Даже Бъярки сбился с шага, когда на него обратила внимание сущность внутри летописца. В тот же миг Йасу обернулся, услышав, что в правой переборке открываются взрывозащитные двери. Из них грузно выступил магос Аракс, машинную душу которого недавно переселили в новый корпус. Техножрец сжимал в руках массивный адамантиевый шест с закрепленным на конце зазубренным ошейником-капканом из нуль-металлов. Следом на палубу вбежал Ольгир Виддоусин.
За фенрисийцем ковыляла сестра Лавентура. Пария стоически переносила муки от многочисленных ран и отказывалась от обезболивающих снадобий, опасаясь, что они ослабят ее дар, сдерживающий приливы имматериума.
«В прошлый раз мы захватили Магнуса лишь чудом… Как же остановить примарха теперь, если его сила удвоилась?»
Однако нового кровопролития не последовало.
Сущность в теле Гамона осторожно опустилась на колени и положила руку на затылок.
— Я не стану биться с вами. Сдаюсь.
— Сдаешься?! — взревел рунный жрец. Прокрутив в ладони инеевый клинок, он направил меч острием к сердцу Лемюэля. — Ты прикончил двух моих бойцов и думаешь, что тебе разрешат сдаться?
— Убил я только одного, — возразил тот. Он указал кивком на стонущего Свафнира: — Вот этот еще жив. Но скоро умрет, если им не займутся медике.
— Бёдвар?.. — неуверенно произнес Нагасена, видя, что на лице Бъярки написано неистовое желание сразить Гамона. В душе воина боролись фенрисийская свирепость и благородство, но последнее все же взяло верх.
— «…которого ты кормишь»! — прорычал легионер сквозь сжатые зубы.
— Что? — не понял Лемюэль.
— Не говорите с этим, — предупредила Цезария.
При звуках ее голоса рунный жрец вздрогнул и в омерзении приподнял верхнюю губу, ощутив нестерпимое для него поле пси-подавления. Как известно, при появлении нуль-сестер даже самые великие Псайкеры утрачивали связь с эмпиреями.
«Но хватит ли присутствия Лавентуры, чтобы сдержать мощь примарха?»
Магос Аракс подошел к летописцу со спины и, защелкнув ошейник-капкан, безжалостно дернул руками-поршнями за шест, заставляя бывшего летописца подняться. Тот застонал — струившийся с его кожи рассеянный свет померк — и, вставая, скривился: из-под ошейника потекла кровь.
Виддоусин, с разбегу проехав сабатонами по палубе, остановился возле Раквульфа. Изуродованное, сожженное лицо Свафнира буквально стекало с костей жирными ручейками. Волк поднял товарища на руки вместе с его длинным гарпуном, который тот так и не выпустил, и без лишних слов унес раненого брата из отсека.
— Мы должны прикончить это существо, — заявила Цезария.
— Не знаю, возможно ли вообще умертвить его, — возразил Йасу.
— Я могу попробовать, — предложил Бёдвар.
— Убейте его, — попросила Чайя. Она плакала, прижимая к груди искалеченное тело госпожи Веледы. — Убейте его за все, что он сотворил, за все, что случилось с нами по его вине.
— Никогда не думал, что соглашусь с отпрыском Просперо, — сказал Бъярки.
— Нет, — произнес Нагасена, вскинув ладонь.
Он опустился на одно колено и воспроизвел в памяти последние моменты бойни, за которой наблюдал с поста управления. Вокруг убитой гадалки рассыпались по дуге ее древние карты; агент чувствовал, что в их раскладе и взаимном расположении обязан содержаться какой-то смысл, но не обладал достаточно тонким восприятием, чтобы уловить его.
Впрочем, Йасу идеально точно помнил, как именно разлетелись карты.
И то, что перед смертью провидица сжимала одну из них в руке.
Подняв голову, Нагасена обратился к Парвати:
— Ты заметила нечто важное, верно? Скажи, что услышали карты госпожи Веледы?

Оглядывая мостик «Озирис-Пантеи», весьма похожий на склеп, Хатхор Маат отчетливо видел, как скверно сказывается на психике ее нового экипажа пребывание на Черном корабле. Никто из воинов Тысячи Сынов не отдыхал с тех пор, как они захватили космолет в Камити-Соне, и каждый из них дорого платил за это.
Астартес мучили настолько яркие и невыносимые кошмары, что ни один легионер не решался уснуть, но и наяву им приходилось немногим лучше. Чем большим могуществом обладал Псайкер, тем сильнее его выводило из себя подавляющее воздействие «Озирис-Пантеи».
Игнис, бродя по командной палубе, непрерывно повторял бесконечные последовательности цифр или яростно царапал что-то на сломанном инфопланшете, будто безумец, раздирающий струпья. Толбек, сидя на скамье для экипажа у края мостика, рассеянно смотрел перед собой, обхватив голову руками. Течения варпа менялись, Пирриды утрачивали силы, и необузданный адепт ушел в себя, размышляя о потерянной гегемонии своего ордена.
Ариман, скорее всего, находился в палате-окулярис, где всматривался в эмпиреи, ища указаний среди волн Великого Океана. Азек слепо верил, что осколок Магнуса, вселившийся в посох корвида, приведет корабль к цели.
Санахт — бедный верный Санахт — одиноко томился за кафедрой с «Книгой Магнуса», будто послушная гончая, ждущая команды хозяина. Мечник, как одержимый, полировал и затачивал клинки, хотя они уже не заблестели бы ярче и не стали бы острее. Камилла Шивани, прикованная к основанию пюпитра, дрожала в холоде мостика. Выдыхая пар, женщина пыталась закутаться в длинные тонкие одеяния.
Люций из Детей Императора расхаживал по палубе и с ухмылкой насвистывал себе под нос. Также он выстукивал на эфесе меча мотив какого-то военного гимна, чем раздражал всех, даже Хатхора, знающего, зачем легионер обретается здесь. В противоположном ему направлении ходил по кругу Афоргомон, и Маата немало веселила ирония судьбы: корпус ёкая гнил на глазах, тогда как тело павонида непрерывно обновлялось.
Хатхор, единственный из всех, не страдал от хронических приступов флегмы и мрачного настроения. И только он понимал почему.
Толбек, вероятно, тоже догадывался, но молчал.
Тремя днями ранее пиррид едва не раскрыл тайну Маата. Избавившись от очередной порции мутаций, что зарождались под кожей, Хатхор вышел из трюма с пленниками. Заметив чей-то силуэт, он обернулся и понял, что в лужице тусклого света чуть дальше по коридору стоит Толбек. При мысли о том, что мог увидеть или услышать пиромант, сердца павонида сдавил леденящий ужас.
Однако другой легионер всего лишь прошел мимо него и мельком заглянул в трюм, где лежали груды истощенных, высохших трупов. Маат ждал какой-то реакции, но Толбек промолчал и пошел своей дорогой.
В любом случае, Хатхор понятия не имел, что заставило пиррида спуститься ниже ватерлинии, и не желал напоминать ему о той случайной встрече. Искать разгадку этой тайны Маату совершенно не хотелось.
Он провел ладонью по лицу и с удивлением понял, что вспотел в холодном воздухе мостика. Рискнув поднять глаза от поста управления обзорными датчиками, павонид взглянул на Люция.
Мечник по-прежнему сохранял безупречное сходство с Фениксийцем, что одновременно и оскорбляло, и восхищало Хатхора. Люций вопросительно поднял бровь — Маат незаметно кивнул в ответ. Ухмыльнувшись еще шире, воин Детей Императора взялся за обмотанную проволокой рукоять клинка.
Неторопливо прошагав к Санахту, корпевшему над мечами, Люций наклонился и вцепился ему в запястье.
— Как бы остро ты их ни наточил, тебе никогда не хватит таланта, чтобы одолеть меня, — заявил отпрыск Фулгрима.
Атенеец резко вскинул голову, разом выйдя из почти летаргического забытья.
— Что ты сказал?
— Я сказал, что побью тебя, как бы остро ты ни наточил клинки.
— Ты серьезно хочешь затеять драку? Здесь и сейчас?
Люций пожал плечами.
— Мне скучно.
Санахт поднялся на ноги, вернее, одним неуловимым движением перешел из сидячего положения в стоячее. Черный и белый мечи, блеснув, застыли у его бедер, мелко дрожа после стремительного взмаха.
— Тогда найди себе другое развлечение, — грозно произнес атенеец, отвернувшись от Люция.
— На этом корабле? — Воин Третьего последовал за уходящим оппонентом. — Тут для меня нет никаких развлечений, кроме тебя.
— Мы уже сразились возле моей башни! — огрызнулся Санахт. — Если бы бились насмерть, то погибли бы оба. Ты этого хочешь?
— Возможно, — отозвался двойник Фулгрима. — А может, я желаю проверить, способен ли кто-нибудь прикончить меня. Я надеялся, что ты достаточно хорош, но, похоже, ошибался.
Атенеец крепче сжал рукояти мечей.
— И проверить надо сейчас?
— Почему бы и нет? — Люций подступил вплотную к противнику: лишь пара сантиметров разделяла их лица. — Или ты думаешь, что любая схватка должна проходить на твоих условиях? Выходит, ты уверен в победе, только если подготовишься заранее?
— Серьезно, зачем тебе это?
— Дело в том, что мне нужно убить тебя. Стоит мне повернуться к тебе, как я начинаю думать, а не лучше ли ты меня? Я должен разобраться. Или я прикончу тебя и докажу свое превосходство, или ты уложишь меня, и мне больше не придется смотреть на твою самодовольную физиономию.
— Приходи через тридцать минут в оружейный зал, и мы разрубим узел наших противоречий.
— Полчаса? — Сын Фениксийца покачал головой. — Боюсь, не пойдет. Я хочу узнать ответ сейчас.
— Тогда приготовься к поражению, — бросил Санахт.
— Никогда таким не занимался.
Крутнувшись на месте, атенеец присел и скрестил клинки над головой в тот же миг, как Люций нанес удар сверху. В замкнутом пространстве мостика лязг трех столкнувшихся мечей прозвучал оглушительно громко.
Камилла закричала и прижалась к стойке пюпитра. Два превосходных фехтовальщика принялись обмениваться молниеносными выпадами, стремительно перемещаясь по палубе. После каждого парирования или блока во все стороны летели искры.
Не только Хатхор Маат восхищенно наблюдал за этой демонстрацией мастерства — внезапная вспышка активности словно бы оживила и других легионеров, как электрический разряд в основное сердце. Толбек с рыком вскочил на ноги, но на кончиках его пальцев вместо прежнего ревущего пламени затрепетали лишь тусклые огоньки.
Игнис прекратил повторять цифры и целиком сосредоточился на схватке, вводя тысячи ее вариаций в свои загадочные вычисления. Афоргомон вроде бы случайно встал между Хатхором и сражающимися мечниками.
Маат начал действовать.
Тремя широкими шагами павонид пересек палубу и замер перед «Книгой Магнуса». Подняв дрожащую руку в перчатке, он потянулся к гримуару примарха.
«Но смогу ли я?»
Хатхора ошеломило внезапное осознание того, насколько немыслимое дело ему предстоит. Перед ним лежал труд целой жизни Алого Короля — том, содержащий все секреты Циклопа, каждую притчу о его мудрости.
«Смогу ли я осквернить великое творение моего отца?»
Ощутив, как зашевелилась кожа на пальцах, Маат сделал выбор. С огромным напряжением сил он поднял разум в четвертое Исчисление и прижал ладонь к открытой книге.
Павонид охнул, словно нырнул в резервуар с жикзотом. Через него потекла мощь, сокрытая в бесчисленных страницах гримуара. Перед Хатхором раскинулся мировой океан — безбрежный водоем бездонной памяти и мудрости, где ничего не забывалось и все сохранялось для познания…
Сердито заморгав, Маат изгнал образ далекой планеты и заставил себя вернуться в настоящее. Поединок между Санахтом и Люцием не мог продлиться долго, однако павониду хватило бы и нескольких секунд.
Листы «Книги Магнуса» когда-то заполнил строчками летописец по имени Махавасту Каллимак — смертный бумагомаратель, рукой которого в буквальном смысле водил примарх. Хатхор ощущал присутствие исчезнувшего старика в каждом слоге, формуле, заклинании и росчерке пера.
Маат направил в том силу Павонидов. Гримуар воспротивился трансформации, ибо его наполняли решительные слова и иррациональные числа, но легионер подчинил своей воле саму эссенцию чернил — жиры и кислоты, добытые из дубильных орешков.
Текст начал извиваться под рукой Хатхора, борясь с воином всей той мощью, что использовалась при написании фраз. Маат втолкнул собственный рассудок в восьмое Исчисление и обратился к мыслеформам, более пригодным для сражений. Вначале любая вносимая им правка почти сразу же исчезала, но павонид расширил фронт атаки, применяя все чары своего ордена для создания стойких изменений.
Из сердцевины книги воздвиглись могучие обереги — глубоко захороненные оборонительные заклятия, которые распознали угрозу со стороны Хатхора. Температура под его ладонью возросла настолько, что перчатка вспыхнула и разлетелась клочками золы. Ощутив жар в глазах, Маат заморгал, но к мелькающим перед ними пятнам света добавилось чувство жжения между висками, и поле зрения легионера заволокло багровым туманом.
Он оглянулся через плечо, но все смотрели только на мечников. Затем вскрикнул Люций: неужели Санахту удался точный выпад?
Камилла Шивани, сидящая под кафедрой, подняла голову и проследила за действиями Хатхора. Посуровев лицом, она медленно кивнула в знак одобрения такого саботажа.
Маат, собрав остатки сил, влил в чернила последний поток биомантической энергии. Его мощь осколочной гранатой взорвалась посреди длинного рассуждения о принципах невещественной трансмутации.
Павонид отнял ладонь от «Книги Магнуса». Он задыхался и едва не падал с ног от измождения, косточки в его пальцах возбужденно шевелились, кожа блестела от пота, словно натертая маслом. Мир по-прежнему застилала кровавая пелена, и Хатхор протер глаза. Отняв руку, Маат увидел на ней пятна грязи и праха.
Он перевел взгляд на гримуар. Исправления, сделанные воином, понемногу пропадали. Буквы, цифры и алхимические символы, искаженные Хатхором, неотвратимо возвращались к изначальному состоянию.
Все, кроме одного изменения.
Его приютил малозначимый отрывок — по сути, дополнение. Цепочка формул, в последний момент нацарапанная на полях.
Исключительно маловажный параграф.
Но, когда Маат вспомнил известное присловье Амона, губы павонида медленно растянулись в улыбке. Когда советник примарха хотел четко разъяснить собеседнику важность внимания к деталям, он неизменно использовал в качестве наглядной аллегории пирамиду Фотепа.
«Порой мы игнорируем или не замечаем крошечные возмущения, считаем мелкие изъяны несущественными… Но все они имеют далеко идущие последствия».
— Как вверху, так и внизу, — прошептал Хатхор Маат.

Ямбик Сосруко умер много часов назад, но кровь до сих пор вытекала из его ран, словно могучее сердце мигу отказывалось поверить в гибель хозяина. Тело гиганта лежало на полу морга, накрытое толстым брезентом, — оно не поместилось бы ни в одно из отделений для трупов.
В покойницкой ярко светили люмены, блестели предметы из стерильной стали и керамическая плитка, низко гудели блоки хирургических устройств. За спиной Чайи сверкали начищенные металлические отсеки для хранения тел — встроенные в стену вместилища павших, возложенных на алтарь бессмысленной войны.
Парвати положила ладонь на широкую грудь великана, почти ожидая, что сейчас она поднимется на вдохе и воздух заполнит легкие. Но нет, двое Волков слишком основательно подошли к делу: они нанесли Ямбику столько смертельных ран, что даже такой исполинский боец просто не мог выжить.
— Он не заслуживал такой гибели, — сказала Чайя.
С ее губ в ледяном воздухе морга с каждым выдохом срывался пар.
— Немногим из нас достается то, чего мы действительно заслуживаем, — произнес Дион. Библиарий возвышался напротив женщины, скрестив руки на груди. Доспех громадного легионера выглядел здесь весьма уместно — серая броня придавала Прому облик жнеца душ, сборщика мертвецов для покойницкой.
— Возможно, мы должны получать свое, — отозвалась Парвати. — Хорошо это или плохо.
Нагасена обходил тело великана по кругу, напевно произнося что-то на ритмичном языке, неизвестном Чайе. Одну ладонь агент держал на рукояти меча, другую прижимал к сердцу.
— Что ты делаешь, Йасу? — спросил Дион.
— Он устраивает зверю проводы, как воину, — ответил Бъярки, стоявший возле дальней стены морга.
Рунный жрец прижимал ствол массивного пистолета с золотой отделкой к затылку коленопреклоненного Астартес в тяжелом шипастом ошейнике. Судя по виткам татуировок на скованных руках пленника, тот принадлежал к XV легиону.
«Менкаура».
Ей сказали, что узника зовут Менкаура.
— Для вас все упирается в смертоубийство, не так ли? — обратилась Парвати к космодесантникам. — Как бы вы ни приукрашивали цели Великого крестового похода, вам не изменить собственной сути.
— И в чем же, по-твоему, наша суть? — поинтересовался адепт Тысячи Сынов.
Бёдвар резко дернул цепь, идущую к ошейнику. Пленник болезненно охнул, по шее у него потекла кровь.
— Ты говоришь только с моего разрешения, — бросил рунный жрец. — Такое у нас правило, помнишь, йа?
Сын Магнуса осторожно кивнул, стараясь не уколоться об ошейник. Чайя все равно решила ответить ему.
— Вы — убийцы. Душегубы. Уничтожители.
— Госпожа, мы — те, в кого нас превратили нынешние темные времена, — возразил Пром. — Измена магистра войны разрушила естественный порядок вещей. Теперь все мы идем по дорогам, которых не выбирали.
Обойдя металлический стол, на котором лежал мигу, Парвати встала перед Дионом и вызывающе посмотрела на него. Лицо Чайи потемнело от гнева, руки сжались в кулаки.
— И какое же отношение ваша война имеет ко мне? Почему меня затащили в вашу драку? Кто дал вам право несколько лет продержать меня в тюрьме и разлучить с той, которую я люблю больше всего на свете?
— Этот конфликт влияет на каждого из нас, — ответил библиарий. — От Императора до нижайшего из Его подданных.
— Да знаешь ли ты вообще, почему магистр войны восстал против Императора? — выкрикнула Парвати и вдруг замолотила кулаками по груди Прома. — Знаешь?! Что за обида заставила его втянуть целую Галактику в бездну столь ужасного кровопролития?
Чайя продолжала бить голыми руками по нагруднику, давая выход ярости и горю, пока на керамите не появились смазанные кровавые пятна. Дион не мешал Парвати, и наконец она расплакалась.
— Не могу ответить вам, госпожа, — сказал Пром. — Но перед тем как все это закончится, Император вырвет правду из сердца Хоруса.
Менкаура усмехнулся, невесело и безнадежно.
— Да, госпожа, они не могут ответить вам, — произнес адепт. — Не могут, потому что не знают.
Бъярки с хрустом ударил его рукояткой пистолета по затылку. Провидец охнул, но, стоически перенося боль, повернул голову и презрительно улыбнулся Волку.
— Я велел тебе молчать! — прорычал рунный жрец.
— Не мешайте. — Чайя повернулась к ним, баюкая израненные руки. — Ему есть что сказать, и я хочу послушать.
Сын Магнуса глубоко вздохнул, чтобы прийти в себя. Затем воин поднял взгляд, и Парвати поняла, что он определил ее происхождение по чертам лица. Чайя скрестила руки на груди, чтобы легионер не решил, будто уроженка Просперо станет относиться к нему как-то по-особенному.
— Сколько бы Бёдвар Бъярки ни избивал меня, это ничего не изменит. Магистр войны заключил союз с темнейшими силами варпа, и с каждым днем скверна все глубже проникает в его сердце. Никто из сынов Императора не знает, почему изменил Хорус Луперкаль. Никто из них не желает знать.
Подойдя к Менкауре, женщина посмотрела ему прямо в глаза. Когда-то Парвати считала воинов XV легиона защитниками ее родного мира — героями, заслуживающими почета и хвалы как за ратное мастерство, так и за ученость.
— И почему же они не желают знать? — поинтересовалась Чайя.
— Боятся того, что могут изведать. — Адепт перевел взгляд на Диона. — Разве не этого вы страшитесь? Ну, что же пугает вас в действительности?
Рунный жрец снова ударил пленника так жестоко, что Парвати вздрогнула. Изо рта провидца брызнула кровь, полетели зубы. Волк упер ствол пистолета ниже подбородка Менкауры и надавил на спуск так, что для выстрела ему оставалось лишь слегка шевельнуть пальцем.
— Пойми, предатель, ты жив лишь по одной причине: Пром не видел того, что открылось мне. Он не представляет, какой малефикарум вы с вашим примархом высвободили на Просперо. Он еще не понимает, насколько ты опасен.
Провидец облизнул разбитые губы.
— Ты прав, — сказал Менкаура, обильно сплюнув кровью на кафельный пол. — Я в самом деле опасен. Гораздо опаснее, чем ты способен вообразить, и при этом я — из наименее воинственных адептов. Только подумай, насколько опасным мог бы оказаться наш полный легион, если бы решительно выступил против Хоруса плечом к плечу с твоими братьями!
Чайя заметила, что убийственный гнев в глазах Бёдвара немного ослаб. Не окончательно потух, вовсе нет, но расстрел на месте провидцу уже не грозил.
— Мне бы хотелось, чтобы вышло так, но вюрд определил по-другому, — произнес фенрисиец. — По его воле мы стали врагами, и поэтому я направляю пистолет тебе в лицо.
— Интересно, могло ли все сложиться иначе? — спросил Менкаура.
— Есть то, чего нам познать не дано, — буркнул рунный жрец.
— Нам дано познать все.
Видя, что фенрисиец злобно оскалился, Нагасена подошел к нему и положил руку на оплечье легионера. Рядом с Волком агент выглядел до нелепости маленьким.
— Не стану делать вид, что разбираюсь в твоем вюрде, Бъярки, — сказал Йасу, — но разве одно то, что Менкаура сейчас находится здесь, не подтверждает ли, что мы нуждаемся в нем?
Бёдвар пожал плечами.
— Возможно. Да, он тут, и еще пригодится нам. Это я понимаю, но вюрд не настолько прост. Нельзя подгонять его под одни факты и отбрасывать другие.
Коротко поклонившись легионеру, Нагасена обернулся и настолько пристально воззрился на Парвати своими медово-золотыми глазами, что женщина отступила на шаг.
— Перед смертью госпожа Веледа держала в руке карту, — произнес Йасу. — Ты видела ее, так?
— Верно, — подтвердила Чайя.
— Отчетливо?
— Лишь на секунду, но… да.
— Тогда опиши ему рисунок на ней, — велел агент, указав на Менкауру.
Парвати кивнула и сосредоточилась, пытаясь сложить запечатленные в памяти кусочки изображения. Женщина понимала: в случае ее неудачи окажется, что гадалка погибла напрасно. Когда перед мысленным взором Чайи возникла целая карта, женщина внимательнее рассмотрела ее при помощи ментальных навыков, полученных при обучении на Просперо.
— Божественное создание с пламенным мечом в правой руке и увенчанной орлом державой в левой, — заговорила Парвати. — Над ним реют ангелы, играющие на золотых трубах, с которых свисают шелковые стяги.
Менкаура издал нечто среднее между вздохом и всхлипом.
— Тебе знакома эта карта? — спросил Нагасена с заметной нервозностью в голосе.
Адепт кивнул, глядя в пол.
— Да.
— Как она называется?
— «Правосудие», — ответил сын Магнуса.
Чайя заметила, что рунный жрец и библиарий мгновенно напряглись. От Йасу их реакция тоже не ускользнула.
— Что она означает? — уточнил агент.
— Спроси Прома, — посоветовал Менкаура. — Он был там.
— Где, Дион?
Помолчав, бывший Ультрамарин произнес:
— На Никее.

Глава 21: Распад. Столкновение душ. Тёмное перерождение

Амон нашел отца залитым кровью.
В исполосованном молниями небе бушевала гроза, совершенно обычная для Планеты Чернокнижников в нынешние беспокойные времена. Здесь, в царстве изменений, постоянно происходило только одно — разрушительные бури эфирного огня.
Но сейчас ярился неестественный шторм, хотя в этом теневом мире вообще мало что могло называться «естественным». С неба лилась кровь, и навстречу ей вздымались языки пламени, пылающего в сердце неказистого города рухнувших менгиров, что угнездился в безрадостных холмах у подножия гор из дымчатого стекла.
«Грозовая птица» советника, севшая на окраине примитивного поселения, враждебно рычала вхолостую работающими турбинами, пока ее хозяин пробирался через трущобы. За ним следовали два сервитора, которые направляли золотой трон жизнеобеспечения, когда-то использовавшийся при лечении раздробленного позвоночника Амона.
На улицах повсюду валялись окровавленные трупы звероподобных созданий с копытами и рогами — возможно, бывших людей. Точнее, куски тел, словно бы пропущенных через гигантскую молотилку. На древних камнях подсыхали алые потеки, и легионер замечал особые смыслы в геометрическом расположении пересекающихся багряных дуг. Дождь понемногу смывал кровь, так что советник брел по липкой грязи, булькающей красными пузырями под его сабатонами.
Придерживаясь пути, отмеченного следами смертоубийства, Амон дошел до круга вытоптанной земли. В центре его возвышалось идолище, чем-то напоминавшее птицу; крылатого великана с глазами на кончиках ветвистых рогов собрали из кованого металла и выбеленного водой плавника.
«Где звери нашли его?»
Перед огромным идолом стоял и растерянно смотрел в дождливое небо Магнус Красный. В тот момент прозвище особенно подходило ему — с головы до ног примарха покрывала кровь его жертв.
Циклопа окружали сотни трупов зверолюдей, к его клинку-хопешу пристали ошметки плоти. Алый Король обернулся, но выражение его лица скрыла текучая маска из капель кровавого ливня. Несколько долгих секунд примарх взирал на советника, и грудь исполина вздымалась от ложных вздохов, бесцельно наполняющих воздухом нематериальные легкие.
«Какой из Магнусов сейчас передо мной?»
Вскинув хопеш, отец движением мысли обратил слой крови и мяса на клинке в облачко мелких частиц и повесил вновь заблиставшее оружие на бедро.
— Амон, — сказал он, шагнув к легионеру.
Адепт облегченно выдохнул: сегодня генетический прародитель хотя бы узнал его. Впрочем, уже следующая фраза примарха вновь встревожила советника.
— Кто позволил столь нечестивым созданиям поселиться на Моргенштерне?
— Мы не на Моргенштерне, мой господин.
Магнус нехорошо прищурил глаз.
— Почему ты все время споришь со мной, Амон?
— Вы учили меня, что истина — величайшая из добродетелей.
Над горным хребтом пронеслись раскаты грома, с самых высоких пиков сошли лавины из осколков стекла. Новая родина XV легиона разрывала себя на куски, словно воспроизводя гибель Просперо.
— Так зачем же ты лжешь?
— Я говорю правду, мой господин! — Советник перекрикивал грозу, стараясь при этом скрыть переполнявшую его скорбь. — Мы не на Моргенштерне, не на Сорокопуте и не на Просперо! Сей мир приемлет только одно имя: Планета Чернокнижников!
— Сколько ни повторяй эту ложь, правдой она не станет! — огрызнулся примарх. — Над нами Горы Праха, мы в развалинах Жаррукина!
Последнее слово поставило Амона в тупик, ибо этого названия, в отличие от прочих, воин не помнил. Оно казалось знакомым, но обычно безупречная память Астартес не могла отыскать связей, ведущих от него к каким-либо образам прошлого.
— Нет, мой господин, — возразил советник, пока отец целеустремленно шагал к нему под дождем. — У этого города нет имени. Никто не знает, откуда он взялся и как звери отыскали дорогу сюда.
— Хватит вранья! — взревел Магнус, и легионер вскинул кин-щит, закрываясь от осязаемой ярости прародителя. Вокруг адепта потрескались валуны, с грохотом раскололись ближайшие менгиры, и в воздухе заплясали мерцающие искорки.
Нависнув над сыном, Алый Король приказал:
— Собирай легион, Амон. Моему отцу нужна наша помощь.
— Я не могу, — ответил советник, прекрасно понимая, насколько опасно открывать мучительные истины дробящейся душе примарха. Циклоп уже трижды едва не убил его, но другими способами привести Магнуса в себя не удавалось.
— Почему? — требовательно спросил Алый Король.
— Потому что большинство воинов погибли. Волки Русса убили их, когда сжигали Просперо.
Разбив кин-щит Амона, примарх поднял его за шею кирпично-красной рукой с крючковатыми ногтями и впечатал спиной в треснувший менгир. Глаз Циклопа вспыхнул таким неистовством, что легионеру показалось, будто его схватил сам Ангрон.
— Как ты смеешь оскорблять моего брата? — прорычал Магнус. — Русс — благородный воитель, он никогда бы не пошел против нас!
— Вы ошибаетесь, мой господин. Шестой легион атаковал Просперо, чтобы казнить нас… — прохрипел советник, чувствуя, что отец все сильнее сдавливает ему горло.
— Амон, ты даже не стараешься спрятать ложь за пеленой правдоподобия, — заявил Циклоп. — Разве у Лемана нашлась бы причина спустить на нас своих воинов?
Легионер попытался что-то ответить, но тут Алый Король уронил его в кровавую грязь и, отвернувшись, схватился за голову.
— Нет! — крикнул примарх, пока советник в заляпанном доспехе поднимался на ноги. — Я не верю тебе. Не могу поверить! Признать, что ты прав, значит принять неприемлемое.
— Вы должны очнуться, мой господин.
Советник рискнул коснуться ладонью отцовского плеча. Имматериальная плоть оказалась горячей, словно Магнус так напряженно старался вспомнить истинное положение дел в Галактике, что выжигал себя изнутри.
— Я чувствую их боль, — произнес Циклоп, опускаясь на колени.
— Чью боль, господин?
— Каждого из них. Моих братьев, моего отца… Но уже слишком поздно, так? А мы ведь почти добились успеха. Хватило бы еще одного шага, и мы могли сделать его все вместе…
— Пожалуйста, отец, придите в себя, — попросил Амон. — Вы — Магнус Красный. Вы слишком могучи, чтобы вот так угаснуть. Да, истина причиняет боль, у нее зазубренные края и острые шипы, но она неподдельна.
— Мне уже не удается отличить подделку от реальности, — признал Алый Король, исполинское тело которого утратило царственное великолепие. — Все словно бы удаляется от меня. Когда я тянусь к тому, что вроде бы знаю, оно отступает во мглу. Я забываю все подряд, Амон. Почему я не могу ничего вспомнить?
— Потому что вы — лишь часть самого себя. И кабал воинов под началом Аримана сейчас ищет другие осколки вашей души.
При упоминании главного библиария легиона Магнус широко распахнул глаз и яростно замотал головой.
— Нет! — закричал примарх, вскочив на ноги. — Нет, Трон, нет!
— Но вы должны снова стать цельным! Прошу вас!
Циклоп отвернулся и, пошатываясь, зашагал прочь. Он что-то произнес, но оглушительный раскат грома заглушил его слова. Алый Король гневно вскинул руки, словно бросая вызов буре.
Небо зигзагом рассекла молния.
Ринувшись к земле, она поразила птицеподобного идола. Взорванная изнутри статуя рассыпалась грудой оплавленных обломков, из ее сердцевины вывалился кусок фульгурита, похожий на раздвоенный кинжал. Новый удар грома сотряс измученное небо.
Спотыкаясь в грязи, Амон двинулся сквозь ливень за страдающим отцом. Адепта по-прежнему сопровождала пара сервиторов, тянувшая за собой летающий трон.
Магнус снова обнажил хопеш и воздел оружие над головой.
— Ну же! Давай! Убей меня!
— Нет! — закричал советник, увидев, как вторая разветвленная молния копьем несется с вышины.
Поток энергии, сойдя в золотистый клинок, с ослепительной вспышкой пронзил тело примарха и ушел в землю. Латы Циклопа почернели и сплавились вместе, невещественная плоть обгорела и задымилась. Он начал падать ничком.
Амон, бросившийся к генетическому прародителю, успел подхватить его, и они вместе повалились в грязь. Капли дождя на щеках легионера смешались со слезами.
Алый Король шевелил опаленными губами, вокруг которых плоть шла волдырями, но советник не разбирал его слов. Магнус ослеп — побелевший от жара, наполовину вытекший глаз выглядел неописуемо жутко.
— Сюда, быстро! — рявкнул Амон киборгам.
Поднимая отца с земли, воин с горечью осознал, насколько хрупким и невесомым стал примарх.
— Ты выживешь, — пообещал легионер, поместив высохшее, изъязвленное тело Циклопа в золотой саркофаг.
По команде хозяина Сервиторы активировали системы жизнеобеспечения трона.

Осколок души Магнуса, обитавший в хеке Аримана, определял курс их судна, но ничего не сообщал о конечной цели полета. Тем не менее Азек подозревал, куда направляется Черный корабль, и полностью уверился в своих догадках, как только «Озирис-Пантея» покинула эмпиреи. Все его существо наполняли тяжелые предчувствия, связанные с предстоящим возвращением на Никею.
Бортовые хорологи расходились в показаниях: одни утверждали, что космолет провел в Великом Океане несколько месяцев, другие — что прошли годы. Незнакомые светила в данном регионе Галактики складывались в искаженные созвездия. Ни на одной пустотной карте из базы данных Черного корабля не нашлось похожих солнц.
По сути, «Озирис-Пантея» находилась в неисследованной области пространства.
И все же воины Тысячи Сынов отлично знали возникшую перед ними планету.
Переход к Никее из точки Мандевиля отнял еще много недель, и эти дни тянулись бесконечно, как жизнь, из-за той смеси лихорадочного нетерпения и благоговейного страха, что поневоле испытывал каждый легионер.
Мысль о повторном посещении места, где их осудили в прошлом, вызывала у адептов только неприязнь. Именно здесь сборище трусливых братьев Алого Короля заставило примарха подчиниться воле большинства и прилюдно унизило его легион.
Нет, возвращение на Никею совершенно никого не радовало.
Покинув звездолет на десантных кораблях, воины преодолели турбулентную атмосферу планеты.
Азек весьма отчетливо сознавал, что их высадка словно бы отражается в черном зеркале судьбы.
В прошлый раз Ариман прибыл сюда с надеждой, которую безжалостно раздавили. Теперь адепт спускался на Никею с надеждой, ради воплощения которой в жизнь он готов был погибнуть.
Вместе с Азеком в ведущей «Грозовой птице» летели адепты его зарождающегося кабала: Толбек, Хатхор Маат и Санахт. Отдельно от них сидел Афоргомон в ржавом и полностью почерневшем корпусе ёкая. Легионеры взяли собой даже Камиллу Шивани: корвид предполагал, что охота за осколками подходит к концу, поэтому решил задействовать все имевшиеся у него силы и средства.
Люций, который расположился у дальней стенки пассажирского отсека, сердито сверлил взглядом управлявшего машиной Санахта. Ариман слышал, что мечники сразились на мостике «Озирис-Пантеи» и атенеец выиграл дуэль, наискосок полоснув противника от виска до подбородка.
Остальные воины, собранные Азеком, разместились на двух «Грозовых птицах», которые следовали за ведущим кораблем в свободном строю. Один десантный корабль заняли Тайные Скарабеи в терминаторской броне, ведомые Онурисом Гексом, и Клинки Анкхару под началом Мемунима. В другом транспорте спускались на планету Солнечные Скарабеи Киу, Оперенные Никтея и магистр Игнис со своим орденом Погибели.
Ощутив приступ беспокойства, Ариман поднялся с бронированной скамьи и прошел в кабину, хватаясь по пути за ременные петли и вертикальные стойки.
По бронестеклу фонаря хлестал дождь такой же черный, что и ливень в день сожжения Просперо.
Азек оглядел свинцово-серое небо. Не увидев ничего, кроме пепельных туч и бурных грозовых фронтов, он посмотрел вниз. Под кораблем простирался угольночерный вулканический край — первобытный ландшафт геометрически правильных форм.
— Зарождение мира, — сказал Ариман, неосознанно повторив фразу генетического прародителя. — Только наш отец мог вернуться в такое место. Должно быть, отголоски минувшего привлекли Магнуса, притянули сюда, заставили вновь пережить его величайший позор на сцене планетарных масштабов.
Раньше поверхность Никеи покрывали кубы, сферы и бороздчатые колонны из вулканической породы. Все они рассыпались на куски, будто раздробленные рукой мстительного бога. Расколотый континент испещряли следы орбитальной бомбардировки: тысячи перекрывающихся воронок от снарядов; рытвины, оставленные кинетическими болванками; остекленевшие ущелья, прожженные макролазерами.
Сбоку из пелены дождя проступили осыпающиеся бока частично рухнувшего стратовулкана, и Азек мельком оглянулся через плечо на знакомую гору. Когда-то она пронзала облака, и в ее сердце люди возвели громадный амфитеатр, но потом круто уходящие ввысь склоны сложились внутрь под ударами из космоса. Теперь вершина напоминала осевшую пирамиду из сплавленных вместе слоев тефры и обугленного базальта.
В недрах вулкана пылал псионический свет. Ослепительный луч, как и прежде, пронзал небеса, сияя сквозь тучи подобно маяку.
— Мы не первыми добрались сюда, — произнес Санахт.
— Знаю, — отозвался Ариман.

Темный дождь заливал груды обломков амфитеатра, и базальтовые скалы влажно блестели, озаряемые вспышками молний. Орбитальная бомбардировка, длившаяся несколько недель, привела к необратимому загрязнению атмосферы соединениями тяжелых металлов. Воздух планеты приобрел железистый привкус, из-за которого людям при каждом вдохе казалось, что они наглотались крови.
Чувство вины окутывало Диона Прома тугим саваном. На плечи ему давил груз неудачи, который воину никак не удавалось сбросить, сколько бы он ни повторял себе, что во всем виноват Циклоп, обманувший доверие союзников.
Здесь бывший Ультрамарин выступал в поддержку Алого Короля перед лицом его обвинителей. Где именно находилась трибуна? Сейчас уже не определить.
Многие главные библиарии легионов восхваляли тут личные качества Магнуса Красного — рисовали образ визионера, мечтающего только о благе для всех людей. Что же сталось с этими космодесантниками?
Фел Зарост и Умойен, как и Дион, превратились в воинов без легиона, теневых агентов Сигиллита, но о судьбе остальных Пром знал только по слухам. Таргутай Есугэй вернулся к Белым Шрамам, ведущим кампанию против зеленокожих, и с тех пор о нем не поступало известий. Эликас из Первого… Кто скажет, где он сейчас? Бойцы Льва были загадкой даже для самих себя.
Об уделе прочих Дион почти ничего не знал, но опасался худшего.
Имперцы высадились на Никею менее десяти часов назад. На протяжении всего варп-перелета они не щадили двигателей «Аретузы» и «Дорамаара», чтобы достичь цели раньше кабала Тысячи Сынов. Риск оправдался: при выходе из эмпиреев оказалось, что космос вокруг проклятой планеты совершенно пуст, за исключением брошенных барж, которые использовались для наведения при бомбардировке. Кружась по нисходящим орбитам, эти выжженные остовы постепенно погружались в колеблющуюся завесу пыли, выброшенной в атмосферу разрывами снарядов.
В обычных условиях никто бы не предположил, что две группы, раздельно путешествующие через Имматериум, могут добраться до пункта назначения примерно в одно и то же время. Как правило, ввиду неизбежных превратностей варп-переходов одни странники дожидались других месяцами, а то и годами.
Но Дион с пугающей уверенностью чувствовал, что легионеры Тысячи Сынов прибудут в зал правосудия уже скоро.
И здесь их встретит Пром со своими воинами.
В сущности, план действий был несложным.
Используя осколки души примарха внутри Гамона, имперцы выманят противника на поверхность, и Антака Киваан уничтожит их звездолет. Как только неприятель лишится путей к отступлению, магос Аракс устранит Лемюэля, а Дион и его подчиненные убьют воинов Аримана.
Библиарий прекрасно понимал, что шансы на успех такого замысла крайне малы, но более удачных практических решений у них не имелось.
Нагасена прижал два пальца к вокс-бусине в ухе, через которую поддерживал связь с «Дорамааром».
— Они идут, — сообщил агент.
Пром кивнул, не отводя глаз от трех далеких пятен света, что приближались к вулкану сквозь облака.
— Знаю.

По воле Императора этот грандиозный амфитеатр, созданный как дворец чудес, превратился в сцену безжалостного судилища. Его каменная кладка обладала нуллифицирующими свойствами, хотя и почти ничтожными в сравнении с подавляющей мощью оберегов «Озирис-Пантеи».
Азек вел свой кабал и союзные отряды через исхлестанные ливнем развалины туда, где ждали ловчие. Все тридцать три легионера двигались быстрым шагом, желая поскорее закончить дело и убраться отсюда.
Ариман воспринимал ауры неприятелей, как огоньки свечей: какие-то горели тускло и подрагивали, другие пылали неземным сиянием. Среди них корвид определил несколько душ, которых запомнил по Камити-Соне; других он не знал.
Одно из созданий лучилось таким внутренним светом, что Азек отчетливо различал его силуэт даже за пеленой дождя. Когда эта фигура, словно магнит, потянула к себе сущность в посохе корвида, у Аримана участился пульс: он понял, чем вызвано такое взаимное притяжение.
Но хеку влекло вперед и что-то еще.
Азек ощутил присутствие более великой и могущественной силы, скрытой глубоко в недрах Никеи. Что там, еще один осколок души? Или нечто совершенно иное?
Тропа привела легионеров на заваленное обломками плато — все, что сохранилось от арены. Ариман мысленно представил ярусы скамей, с которых клеветники изрыгали ложь о Тысяче Сынов, нагоняя страх на публику, и подиум Малкадора, где тот зачитывал обвинения в колдовстве. Наяву корвид заметил руины пьедестала, откуда Император изрек приговор Алому Королю.
Сыны Магнуса рассредоточились по арене. Их строй напоминал расправленные крылья, сходящиеся к Азеку и его кабалу.
Против адептов Тысячи Сынов вышло весьма разношерстное воинство.
Пальцы бойцов с обеих сторон легли на спусковые крючки и активационные руны мечей. Хватило бы мельчайшей искорки, чтобы в амфитеатре вспыхнул пожар битвы. Воздух мучительно задрожал, пропитавшись едва сдерживаемой жаждой насилия.
Ариман критически оглядел группу неприятелей.
В первую очередь его внимание привлек громадный, покрытый оранжевым лаком автоматон, который держал за шею извивавшегося человека. Пленника окружал ореол пси-света, настолько яркий, что черты мужчины почти терялись в сиянии, но Азек узнал бы Лемюэля Гамона где угодно, как бы сильно тот ни изменился. Хека тянулась именно к летописцу, и корвид побледнел, ощутив, сколь нечеловеческая мощь струится по жилам бывшего послушника.
Возле киборга стоял незнакомый Ариману техножрец с высохшим телом, которое поддерживала замысловатая система из стального каркаса и суспензорных полей. В ауре механикуса читалась немалая отвага, но за ней скрывался и неодолимо растущий страх перед распадом его организма.
Азек послал Хатхору Маату мысленный вопрос, и павонид медленно кивнул.
+Тогда начинай,+ отправил корвид.
Слева от автоматона расположились рунный жрец Бъярки и его уцелевшие бойцы. Перед Волком с жутко обгоревшим лицом стоял на коленях еще один пленник. Ариман вздрогнул от гнева, узнав в нем Менкауру; способности и свободу его друга ограничивал шипастый ошейник.
Между адептом и Лемюэлем находилась воительница в доспехах. Омерзительная пустота, дыра в бытии на месте души, выдавала в ней Сестру Безмолвия.
Мечник в латах Драконьих Народов прикрывал собой женщину, которая рухнула на колени при виде Камиллы. Азек понял, что перед ним Чайя Парвати — он постоянно замечал ее лицо во время многочисленных погружений в разум госпожи Шивани.
Наконец Ариман перевел взгляд на легионера в омытых дождем серебристо-серых доспехах и уже не смог отвести глаз: он хорошо помнил ауру этого воина.
— Ты — Пром из Тринадцатого.
— Верно, — отозвался тот, — однако приказы из Ультрамара более не имеют надо мной наивысшей власти.
— Когда-то я ответил бы, что подобное невозможно.
— И я бы согласился с тобой.
— Ты говорил здесь в защиту Алого Короля, — продолжил Ариман и увидел, как покоробило Волков упоминание о том, что Дион ранее поддерживал Циклопа.
«Удастся ли вбить клин в эту трещинку?»
Да,  прозвучал в разуме Азека характерный голос Афоргомона. Но у меня есть клин, который войдет глубже любого из твоих. 
— Твоя речь — великолепный образец ораторского искусства и неопровержимых доводов, — произнес корвид. — Благодарю тебя за то выступление.
— Хоть я и говорил в поддержку Магнуса, даже не надейся использовать ту ошибку против меня. Каждый день я сожалею, что не промолчал тогда. Твой примарх солгал на суде и предал нас всех.
Опустив посох на растрескавшиеся каменные плиты, Ариман указал на Лемюэля.
— Вы забрали то, что вам не принадлежит. Будьте любезны вернуть.
Пром шагнул вперед и покачал головой.
— Азек Ариман, я нарекаю тебя traitoris excommunicate — врагом Империума и вероломным сыном Императора. Приготовься к смерти.
Корвид повернулся к Люцию, и тот вздрогнул, когда в черепе у него раздались слова Азека.
+Действуй быстро,+ передал Ариман.
— Ты серьезно? — вслух отозвался мечник. — Я иначе не умею.

После бомбардировки амфитеатр Никеи лишился своих нуллифицирующих свойств. Участки из псионически инертных материалов, расположенные сложными геомантическими узорами, рассеялись пылью под ударами с небес. Сохранились лишь остатки подавляющего поля, которые ничем не могли помешать адепту, отточившему свои способности в недрах Черного корабля.
Хатхор Маат с изяществом хирургеона проник в мозг смертного, указанного ему Азеком, и скальпелем из силы Павонидов аккуратно изменил строение неокортекса — по сути, заново создал его. Легионер не торопился и применял ровно столько энергии, сколько требовалось. Усилив ее приток, он обратил бы внимание имперских псайкеров на то, что с их соратником творится нечто подозрительное.
Распад плоти в черепе техножреца вызывал у Маата отвращение. Человек медленно умирал, но, что более важно, каждую секунду с ужасом думал о том, как его предал собственный организм.
«Страх — самая удобная трещинка в броне…»
Павонид углубился сознанием в разум и тело магоса Икскюля. По пути Хатхор исправлял урон, нанесенный нейродегенерацией, — возвращал жизнь в погибшие клетки и атрофированные мышцы. В мгновение ока он избавил техножреца от последствий долгих лет болезненного увядания. Мышцы Умвельта немедленно начали расти, и в сознании смертного вспыхнула надежда.
«Теперь повернем нож в ране, оставленной ужасом».
Адепт тут же прервал процесс лечения, и болезнь, перехватив инициативу в битве на клеточном уровне, опять поползла по телу магоса черным пятном скверны.
Ощутив, что Икскюля объял страх, Хатхор снова влил в него силу Павонидов и отогнал наступающий недуг. Маат еще несколько раз повторил цикл исцеления и распространения болезни; во время каждого сеанса терапии адепт шептал в сознании Умвельта, соблазняя того заманчивыми предложениями.
Трудясь под оболочкой из мяса и костей, легионер смутно различал слова Аримана, но почти не прислушивался к ним. Что бы ни говорил Азек, он просто старался отвлечь неприятеля — выиграть время для Хатхора, чтобы тот надежно подцепил жертву на крючок предательства.
Икскюль с быстротой мысли переживал различные варианты будущего. Магос видел неизбежный исход жуткого заболевания, окончательную деградацию своего организма. В его сознании сменялись тягостные картины: техножрец лежит, свернувшись в обгаженный клубок, настолько уродливый и омерзительный, что даже коллеги-механикусы не желают находиться рядом с ним. Умвельт стал бременем для окружающих, и заботятся о нем только смердящие биосервиторы. Безотрадное существование Икскюля заканчивается лишь после того, как его тело наконец отказывает, не выдержав беспрерывных мук.
Призвав ужасные образы собственных мутаций и разложения, Хатхор усилил натиск на рассудок Умвельта, и магоса охватил поистине нечеловеческий страх.
Тогда Маат перешел к искушениям.
Он показал Икскюлю иное, статное и могучее тело на пике физического совершенства, неуязвимое для любых недугов и клеточного распада. Подобная плоть никогда не подведет хозяина, не ослабнет и не одряхлеет.
Ее владелец покажется божеством среди людей.
«Прошу, исцели меня!» — мысленно вскричал Умвельт.
+Хорошо,+ пообещал Хатхор, +но мне кое-что нужно от тебя взамен.+
«Все, что угодно!»
+Уверен?+
«Вылечи меня, и я покорюсь тебе!»

Ни один воин на свете не мог сравниться с Люцием в проворстве.
Да, Санахт умело владел клинками, подтверждением тому служил шрам, рассекавший лицо мечника, но мастерство атенейца подкреплялось его пророческими способностями. Даже вороненок Никона Шарроукин, который убил Люция на планете ложного Ангела Экстерминатус, владел даром, недоступным для обычных фехтовальщиков.
Но ни тот, ни другой не обладали врожденной быстротой сына Фулгрима.
Метнувшись к имперцам, Люций припал на колено и резко выбросил вперед левую руку. Обвитый вокруг запястья шипастый кнут развернулся, словно цепкий язык насекомоядного хищника.
Раздался щелчок, похожий на выстрел.
Плавно сужающаяся к кончику плеть захлестнула шею сестры Цезарии, как гаррота. Колючки злобно встопорщились, и Люций движением, напоминавшим рывок поршня, дернул оружие на себя.
Шипы и наточенные до бритвенной остроты лезвия распороли металл и плоть.
Голова Лавентуры свалилась с плеч, из обрубка шеи ударила струя крови.
В миг смерти парии ее тело утратило большую часть подавляющих сил.

На глазах Прома сестра Цезария рухнула замертво, и ее голова в шлеме укатилась к груде обломков. Дион бросился в укрытие.
— Убей Лемюэля! — взревел он, обернувшись к кибернетическому вместилищу Креденса Аракса. — Сейчас же!
Но пневматическая лапа, вместо того чтобы задушить Гамона, разжалась и выпустила добычу.
Робот с машинной душой Креденса развернулся к магосу Икскюлю и, хотя облик механического создания никак не отображал человеческих эмоций, Дион ощутил его смятение. Аракс хотел сдвинуться с места, но его конечности лишь судорожно дернулись.
«Почему киберорганизм Креденса отказал?»
Миг спустя Пром узнал ответ.
Взглянув на стальную клетку-фиксатор Умвельта, библиарий увидел за ее прутьями не мягкую, как воск, серую плоть умирающего, а гладкую розовую кожу. Дион уловил привкус колдовства, прежде скрывавшегося за нуль-полем парии. Бъярки почуял то же самое и догадался о причинах перерождения Икскюля на долю секунды раньше Прома.
— Малефикарум!
Бёдвар свирепо взмахнул рукой и описал короткую дугу инеевым клинком, вложив в жестокий удар всю ярость и мощь Фенриса. Меч рунного жреца разрубил магоса от плеча до паха, из раны брызнули кровь и машинная смазка. Убитый предатель рухнул на камни Никеи, но причиненный им вред уже нельзя было исправить.
Невредимый Лемюэль стоял перед Араксом, и в теле его бурлила ничем более не сдерживаемая мощь. Гамон поднялся над скальным плато, роняя со ступней осязаемые сгустки света, похожие на расплавленное стекло.
Вскинув болтер, Дион прицелился в носителя осколков души Магнуса.
Одновременно с выстрелом библиария полыхнули еще десятки стволов.
В мгновение ока пространство между неприятелями накрыла чудовищная буря залпов. Но ни один из них не достиг намеченной цели.
Дюжины разрывных снарядов повисли в воздухе.
— Нет, — произнес Лемюэль, возносясь над ареной. — Мы не станем решать наш спор банальными пулями и примитивными клинками. У нас слишком много потаенных секретов и откровений, ждущих своего часа.
Пром снова нажал на спуск, однако выстрела не последовало. Дион повернулся к Бъярки — тот пожал плечами и качнул головой.
Воины Тысячи Сынов замерли, явно изумленные таким поворотом событий не меньше имперцев.
«Они не ожидали подобного?»
Гамон поднялся так высоко, что никто из присутствующих уже не дотянулся бы до него. Эфирное пламя окутывало воздетую руку летописца, осыпалось с его тела пучками искр, как в литейном цеху.
— Но здешние руины не годятся для столь грандиозного события! — воскликнул Лемюэль, обводя воинов внизу нечеловечески надменным взглядом. Глаз Гамона пылал ледяным огнем. — Драмы, что предстоит пережить каждому из нас, надлежит разыгрывать в более пышных декорациях!
Взлетев еще выше, летописец резко опустил руку, словно дирижер симфонического оркестра в момент крещендо.
Вокруг него вскипели капли темного дождя. Базальтовый пол амфитеатра вздыбился, раскололся, и из трещин рванулись к небу части нового строения. Заостренные каменные столпы с геометрически правильными гранями рванулись ввысь, обдав легионеров мелкими осколками породы из глубочайших недр планеты. В удушливых клубах пыли воздвиглись блестящие стены из кристалла и стекла; воины вынужденно разделились, отбегая от вздымающихся преград.
Библиарий помчался к Бёдвару и другим Волкам, перескакивая через растущие барьеры и многоугольные черные колонны.
— Узрите же хрустальный лабиринт! — вскричал Гамон.
Его волей и силой сейчас вставал из небытия целый город, составленный из сужающихся к вершине обелисков и стеклянных стен разных уровней прозрачности, от полностью непроницаемых до почти незаметных глазу. Пром и его спутники оказались в центре исполинской структуры из угловатых острых граней. Зеркальные барьеры продолжали выдвигаться из-под земли, постепенно складываясь в мрачную пирамиду с закопченными склонами. Она подрагивала, словно залитая грязно-бурым маслом.
На глазах у легионеров поднимался из земных глубин древний некрополь — так стародавние городища, целые эпохи пролежавшие на дне океана, внезапно показываются из волн. Место, темное отражение которого воссоздавалось сейчас в амфитеатре, некогда было прибежищем небывалых чудес и изысканной красоты.
— Мы в Тизке. — Дион соотнес то, что видел сейчас, с тем, о чем лишь читал в поэмах летописцев или в боевых донесениях.
— Нет, — успел возразить Бёдвар перед тем, как его и остальных Волков скрыли поднимающиеся хрустальные стены. — Мы в Подвселенной.

Глава 22: Конец света. Лабиринт. Одинокая душа

Применив кин-импульс, Амон удержал еще один валящийся наземь мегалит. Колоссальная глыба треснула и начала рассыпаться градом обломков, но ее падение замедлилось настолько, что остальные воины успели помочь советнику. Вместе они отвели громадный валун в сторону.
Стометровый обелиск врезался в землю, подняв удушливые клубы пыли. Отбитые фрагменты камня просвистели по воздуху, словно кремневые ножи-отщепы. Амон благодарно кивнул братьям, однако ему никто не ответил. Почувствовав нестабильность их тел, адепт понял, что как минимум двое легионеров из последних сил сдерживают перерождение плоти.
Отпустив всех соратников, Амон устало присел на корточки и выдохнул горячий воздух. Его броню покрывала корочка льда, на коже мерцали фрактальные узоры изморози, но космодесантник обливался потом. Непрерывное использование пси-дара не обходилось без последствий: воину казалось, что по жилам у него течет расплавленное стекло.
Прижав ладонь к скалистой почве, он ощутил вибрацию измученной земной коры. Планета распадалась у него под ногами, и Амону, к несчастью, не хватало могущества, чтобы предотвратить катастрофу.
Впрочем, здесь справился бы только один из обитателей этого мира.
Вокруг простирались развалины убогого поселения зверолюдей. Мертвые твари лежали среди руин языческих построек, сокрушенных глобальными землетрясениями и эфирными бурями.
После начала катаклизма выжившие сыны Алого Короля стекались к отцу; Амон давно не видел легион в настолько полном составе — наверное, со времен их прибытия на Планету Чернокнижников. И все они рассказывали о немыслимых разрушениях: о разломах, что протягивались по континентам, обнажали раненое сердце мира и целиком поглощали ярко сиявшие города. О стеклянных горах, которые взрывались переливчатыми вихрями острейших осколков; о железных равнинах, извергавших в небо металлические дожди; о морях мрака, изливающихся с края мира. Сотни воинов повествовали о безумии энтропийного распада — о том, как небесное тело, будто линяя, сбрасывало свою оболочку в Великий Океан.
Планета Чернокнижников существовала лишь потому, что Магнус поддерживал ее невозможную структуру. Как только Циклоп разжал хватку, новый родной мир легиона принялся рвать себя на куски.
Долго ли он продержится без помощи примарха?
Амон выпрямился, кривясь от боли.
Он зашагал через развалины к Магнусу, чувствуя, что кости в раздробленном позвоночнике трутся друг о друга с хрустом стеклянного крошева. Сверкавшие на небосводе молнии отражались в доспехах боевых братьев, неподвижно стоявших среди руин в ожидании конца света.
«Когда мы превратились в фаталистов? Прежде наш легион был вестником изменений, воплощением всего, что связано с ростом и развитием. Как же низко мы пали…»
Механическая пирамида Амона с царственным изяществом поворачивалась вокруг своей оси, зависнув на высоте двух километров точно над центром города менгиров. Вокруг нее порхали десятки тысяч усыпанных самоцветами варп-скатов, на отделанных бронзой гранях блистали электрические разряды. Советник заковылял к своему прибежищу, тень которого растягивалась и колыхалась на беспокойной земле.
Если планета действительно обречена, Амон встретит ее гибель рядом с отцом.
Пока легионер брел к центру поселения, его сопровождали шепотки и косые взгляды. Боевые братья считали Амона виновником того, что случилось с их повелителем, и он признавал правоту соратников. Разве не его доводы убедили Магнуса оставить величайший труд в Планетарии и вернуться сюда, навстречу распаду? Разве не из-за него примарху выпала столь ужасная судьба?
Прямо под бронзовой пирамидой сидел Алый Король, окруженный скорбящими сынами. Одни держались по бокам от него, словно назначили себя преторианцами, другие стояли на коленях, будто просители перед государем.
Такая картина вновь и вновь разбивала Амону сердца.
Обгоревшее тело Циклопа находилось в саркофаге жизнеобеспечения, куда советник вынужденно поместил его когда-то. Через несколько секунд после того, как воин подключил тело отца к необходимым системам, золотой корпус трона расплавился и потек. Воспарив над Магнусом, струи металла оплели его мерцающей сетью, после чего поползли вниз, раскололи скалистый грунт и углубились в него наподобие древесных корней.
С тех пор Алый Король восседал на вычурном престоле, достойном какого-нибудь старинного императора, и одновременно был в темнице, спасающей узника от гибели.
Подняв голову, Амон внимательно посмотрел в обугленное, изъязвленное лицо прародителя. Легионер не понимал, жив или мертв его отец, или же пребывает в каком-то промежуточном состоянии. Изуродованный глаз Циклопа, полный бездонной муки, взирал на царство, которое не могло существовать без примарха, но при этом постепенно убивало его.
Магнус перенес сюда выживших сынов, чтобы спасти их от кровожадных воинов Русса, но поступки Амона навлекли на его братьев нечто намного худшее, чем смерть.
— Где же ты, Ариман? — прошептал советник.

«Где я?»
Кристаллические стены, взметнувшись подобно клинкам, разделили отряд Тысячи Сынов и изолировали боевые банды. Азек заметил, что нескольких легионеров раздавили сходящиеся барьеры или пронзили хрустальные пики, рвущиеся ввысь.
Прыгнув вбок, корвид увернулся от нескольких плоскостей, которые столкнулись со звоном бьющегося стекла. Внутри темных полупрозрачных граней ветвились светящиеся кирпично-красные прожилки, похожие на сосуды с лениво текущей кровью.
Крупный песок и гравий на полу арены сменились отполированным мрамором, в котором плыли отражения слабо мерцающих звезд.
«Ариман…» 
Услышав свое имя, воин поднял глаза, и его охватило невыносимое головокружение. Со всех сторон его окружали колоссальные стены, сходящиеся в одну точку на немыслимой высоте у пределов видимости.
— Куда мы попали? — спросил Толбек.
Поднявшись, он возжег пламя на кончиках пальцев.
— А тебе не ясно? — отозвался Хатхор Маат, который стоял на коленях, прижимая к груди сжатые кулаки.
— Иначе я бы не спрашивал! — огрызнулся пиррид.
— Мы в Тизке. — Азек поднялся на ноги. — По крайней мере, в одной из… версий города.
— А где Санахт? — поинтересовался павонид. — И, кстати говоря, где все остальные?
Корвид повернулся, но не отыскал и следа мечника. Тогда Ариман замер и прислушался, надеясь уловить признаки того, что поблизости есть другие боевые банды.
Ничего.
— Помощи ждать неоткуда, — подытожил Азек.
Он осторожно пошел вперед, прижимая ладонь к дымчатому стеклу. Теплая на ощупь плоскость низко гудела от слабой вибрации, как железные переборки звездолета.
Ариман… 
— Слышали? — спросил корвид.
— Что именно? — уточнил Маат.
— Мое имя. Кто-то позвал меня по имени. Похоже, вы оба ничего не заметили?
— Нет, — сказал Толбек, а Хатхор покачал головой.
Азек задумчиво кивнул. Что ж, если их пригласили в игру, пока не стоит нарушать правила.
— Тогда вперед, в сердце хрустального лабиринта! — велел Ариман.
Он двинулся вперед по проходу, и оба воина последовали за ним. Коридор тянулся на пару сотен метров, а может, и на значительно большее расстояние: узоры внутри кристаллических барьеров постепенно менялись, и определить длину пройденного пути хотя бы с какой-то точностью никто не мог.
Корвид продолжал идти; на развилках он поворачивал случайным образом, но сводил выбранные варианты в мнемоническое правило, чтобы при необходимости вернуться той же дорогой. При этом чутье неотступно твердило Азеку, что, развернувшись, он увидит позади совершенно иное сплетение переходов.
Ариман… 
— Нет, — произнес он. — Я не поддамся искусу. Только не здесь.
— С кем ты говоришь? — спросил Маат.
— Ни с кем. Возможно, с самим собой.
Свернув налево, Азек оказался на перекрестке, с которого в разных направлениях уходили три совершенно одинаковых коридора. Не отыскав никаких различий, корвид повел братьев направо.
Его взор неизменно притягивали галактики, вращавшиеся в глубине стен, настолько реалистичные, словно воин мог погрузить руку в кристаллическую преграду и дотронуться до любой из них.
Да… 
Пальцы Аримана сами потянулись к звездному островку внутри ближайшего барьера. Удержался он лишь в последнюю секунду.
Ладонь, отразившаяся в стекле, принадлежала не ему.
Всё — прах… 
Подняв взгляд, Азек увидел легионера, стоящего с другой стороны прозрачной стены. Его доспехи в цветах Тысячи Сынов почернели по краям, словно обуглились в пламени, достаточно жарком, чтобы обжечь керамит.
Ариман… 
— Собек?!
За мертвым практиком тянулись сотни неподвижных фигур, расставленных сомкнутыми рядами. Каждая из них обвинительно взирала на корвида одним глазом, из ямы на месте другого ока сыпалась тонкая струйка праха.
Подняв руку, Собек ударил кулаком по барьеру. На стекле возникла паутина трещинок.
Я не дам тебе убить нас всех. 

Бъярки вцепился в талисман из волчьего хвоста, свисавший у него с наплечника. Позади стояли Ольгир Виддоусин и Свафнир Раквульф, вокруг росли мерцающие преграды.
Никейский амфитеатр исчез — Волки оказались посреди сверкающей ледяной пещеры. Ее своды блистали, словно зеркальные, и всюду мелькали бесконечно повторяющиеся искаженные отражения легионеров. Трещины в каменном полу курились сернистым дымком, откуда-то доносились протяжный скрип и треск — с таким шумом гибли суда, затертые торосами. Из каверны вели несколько окутанных тенями арочных проходов, вырубленных в скале. Рядом с каждым из них были вырезаны нечестивые символы.
— Мы точно в Подвселенной? — уточнил Ольгир, выдыхая пар.
Рунный жрец пожал плечами.
— Возможно. Или же кому-то кажется, что Подвселенная должна выглядеть так.
— Ну и где тогда вигхты?
В мрачных коридорах зазвучали странные отголоски чего-то среднего между воем и причитанием.
— Тебя кто за язык тянул, дурак? — бросил Свафнир. Из-за зияющей раны на половину лица он говорил неразборчиво и глотал слоги.
От стен вновь отразились рыдания. Их источник приближался к пещере.
— По-вашему, там вигхты? — спросил Виддоусин. — Мне всегда казалось, что они ревут, как… что-то здоровенное.
— Заткнись! — потребовал Раквульф. — Ты что, погубить нас решил?
— Скоро узнаем, вигхты это или нет, — вмешался Бъярки.
Уголком глаза он заметил движение в толще льда. Там дергаными рывками перемещалось…
Нечто порченое.
— Построение: «Русс в Цитадели Дулана», — скомандовал Бёдвар.
Воины мгновенно поняли, что от них требуется, и встали спина к спине. Все трое по-братски соприкасались плечами.
— На стены смотрите, — велел Бъярки.
Рунный жрец не сосредоточивал взгляд на одном участке, а старался охватить взором как можно большую площадь пещеры. Бёдвар знал, что за ними наблюдают, но не понимал, где рыскает неведомый враг.
Как только Бъярки усилил восприятие из пяти чувств шестым, псионическим, к горлу ему подкатил комок желчи. Фенрисиец учуял мерзкую вонь скверны и разложения, гниль малефикарума.
— Покажись! — крикнул он.
По зеркальным сводам пробежала рябь, и к гладкой поверхности льда подступило чахлое, почерневшее создание, похожее на скелет. Его отражения возникли на всех поверхностях каверны.
Бёдвар узнал в существе обугленного киборга, сопровождавшего воинов Тысячи Сынов. Только сейчас Бъярки присмотрелся к нему и понял, что металлизированный корпус потемнел не от гари, а от порчи, что раковой опухолью прорастала изнутри.
На груди автоматона шипела и потрескивала некая руна, прежде ярко-золотая, но теперь потускневшая и почти стертая. Создание подняло голову в унисон с сотней своих зеркальных копий.
— Ты — Бёдвар Бъярки,  — сказало оно. — Рунный жрец ярла Огвая Огвая Хелъмшрота из Тра и кровный брат Улвурула Хеорота, прозванного Длинным Клыком. 
— Верно, но больше не произноси имена моих родичей, — предупредил Бёдвар.
— Как угодно, воин Стаи. 
Оглядев тело автоматона, Бъярки понял, что его создавали без оглядки на угловатые, практичные формы, характерные для творений марсианского Механикума. В прошлом создание обладало изящным обтекаемым корпусом, однако теперь разваливалось на ходу.
— Очевидно, тебя создали не жрецы Железа, — заметил фенрисиец. — Так что же ты такое?
— Что я такое? О, эмпиреософы тысячелетиями обсуждали этот вопрос. В старину подобных мне существ именовали демонами, но ты можешь звать меня Афоргомоном. 
— «Демон» сгодится, — заявил Бёдвар.
Выйдя из построения, он зашагал к центру пещеры. Телесное и духовное чутье твердили легионеру, какую чудовищную опасность представляет для него это создание.
В сердцевине сущности открытое взгляду рунного жреца пылало двойное пламя.
— Зачем ты пришел? — Шерсть у Бёдвара на загривке встала дыбом. — Что, воины Тысячи Сынов подчинили тебя древним колдовством, и ты хочешь, чтобы я даровал тебе свободу в обмен на великую силу?
— Это можно,  — произнесли сотни отражений демона. — Если желаешь, я заключу с тобой договор, как с Ариманом. 
Жрец рассмеялся.
— Нет, сделки с тобой мне не нужны. Однако расскажи подробнее о твоем соглашении с предателем.
Покачав головой, автоматон погрозил собеседнику пальцем.
— Не стану, ибо даже Ариман еще не сознает, что сторговал мне. 
— Тогда что тебе нужно? Попробуешь искусить нас? Давай, я выслушаю твое предложение. Но если тебе хоть что-то известно о моем легионе, то ты должен понимать, что ни один воитель Фенриса никогда не примет малефикарум.
— Как же мало ты знаешь, Волк… Но я привел тебя к здешнему осколку души Алого Короля не для того, чтобы обсуждать грядущее. Ты обязан изведать некую тайну. 
— Обязан изведать тайну? — повторил Бъярки. — И почему ты решил, что я поверю хоть одному твоему слову?
— Потому что ты сможешь распознать правду, когда услышишь ее. 
— Создания вроде тебя и на такое не способны.
Из входов в каверну снова донеслось завывание, и Афоргомон вздрогнул.
— Ты должен знать, что моя сущность — грозная ипостась Пантеона, которую провидцы нерожденных называют Сплетением Судьбы, беспримесной непредсказуемостью и хаосом. 
— Теперь я еще меньше доверяю тебе.
— Возможно, но имей в виду, что любая эпоха грандиозных перемен представляет собой цепочку Сплетения. Ее звенья — ключевые моменты, в каждом из которых самый малозначимый выбор приводит к последствиям колоссальных масштабов. Сейчас именно такой момент. 
Рунный жрец прошелся по кругу, стараясь найти среди зеркальных образов один, более настоящий, чем остальные; такой, которого можно разбить. Все отражения демона оказались полностью тождественными.
— Ты больно мудрено толкуешь, дикарю вроде меня не понять, — заявил Бёдвар. — Так же выражаются багряные колдуны с Просперо.
Автоматон пожал плечами.
— Пожалуй, я слишком долго странствовал в их компании, но скоро отправлюсь своей дорогой. 
— Тогда говори свой секрет и изыди, демон.
— Позволь, я расскажу тебе о Проме,  — начало создание, подавшись ближе к поверхности зеркального льда. — О том, какие великие дела он совершал во имя твоего Императора. 

Люций шагал по сумрачным чертогам лабиринта. То, что колоссальное здание воздвиглось за считанные мгновения, скорее удивляло, чем ошеломляло мечника.
Он остался один, чего терпеть не мог. Когда Люций не играл на публику или не дразнил очередную жертву, то неизбежно углублялся в собственные мысли. При этом сын Фулгрима достаточно хорошо разбирался в себе, чтобы понимать: недра его психики — не то место, где стоит задерживаться.
Мечник заставлял себя думать на отвлеченные темы, прикидывая, чем займется после того, как авантюрный поход Тысячи Сынов окончательно надоест ему. Подняв руку, Люций со злостью провел пальцем по шраму, рассекавшему его некогда идеальные черты. Куда бы он ни отправился дальше, сначала нужно потребовать у Хат-хора Маата, чтобы тот восстановил безупречную красоту мечника, и плевать на последствия.
Возможно, стоит вернуться к братьям по III легиону. Показать им новое лицо, узнать, что за чувственные излишества они изведали без Люция.
Или же сосредоточиться на каком-нибудь одном аспекте распущенности?
О том, чтобы примкнуть к Железным Воинам, и речи не шло — слишком уж они закоснелые. Гвардейцы Смерти настолько угрюмы, что от общения с ними захочется вскрыть себе вены. Пожалуй, следует отыскать банду гладиаторов Ангрона — может, безыскусная жажда резни поможет мечнику отвлечься на некоторое время.
Или же… Сыны Хоруса?
Да. При дворе магистра войны Люций отыщет поистине невиданные, изящнейшие удовольствия.
Боковым зрением мечник уже некоторое время замечал некое кружение внутри стен, но игнорировал его. Отпрыск Фениксийца неплохо разбирался в кознях нерожденных и предполагал, что местный репертуар образов ограничивается банальными ужасами изуродованной плоти и сладострастия.
Люций… 
— Зря тратите время, — сообщил он в пустоту. — Поверьте, какие бы телесные соблазны вы тут ни наколдовали, мы с моими братьями из Детей Императора давно уже пресытились даже самыми неописуемыми извращениями.
Движение внутри барьеров усилилось, и мечник ухмыльнулся. Он добрался до Т-образного перекрестка, где вправо и влево уходили коридоры, залитые переливающимся светом.
— Разве порождения варпа, не ведавшие плоти, могут научить сына Фулгрима чему-то, касающемуся телесных наслаждений или мук? Вам ничего не известно ни о том, ни о другом. Вы — отголоски того, что чувствуем мы. Вы — блеклые фантомы в обличье ощущений!
Умение владеть мечом — это еще не все… 
Люций застыл, его сердца застучали быстрее.
Однажды он уже слышал такую фразу.
— Локен?
Слишком быстр для тебя, предатель. 
Мечник резко обернулся к противоположной стене, откуда донеслись слова.
Он знал и этот голос.
— Шарроукин.
Повернувшись обратно, Люций на кратчайший миг заметил в толще стекла размытый силуэт легионера в темных доспехах. Фигура исчезла, и воин моргнул, сомневаясь, что вообще видел ее.
Ты для меня ничто — просто бешеная собака, которую надо прибить. 
Спину мечника обжег полосующий удар. Крутнувшись на пятках, он успел разглядеть тень, которая мелькнула за угол коридора. Мгновением позже Люций выхватил клинок, чувствуя, как по хребту струится кровь из отвратительно аккуратной борозды на спине. Несмотря на боль, выпад произвел на воина впечатление — Люций помнил, что легионер Коракса проворен, но уже забыл, насколько.
— Выходи, выходи же, вороненок, — позвал мечник, ослабляя кольца кнута на левом запястье. — Готов к моему реваншу?
Он медленно повернулся вокруг своей оси, ища противника взглядом.
Твои мысли выдают тебя. 
Люций скрипнул зубами. Сначала Локен, потом Шарроукин, теперь еще и Санахт!
Новый укол боли пронзил ему бок, и мечник опустил клинок, запоздало парируя выпад. Следующий выпад поразил легионера в поясницу; пошатнувшись, он упал на одно колено.
— Деритесь открыто! — взревел Люций, вскочив на ноги.
Прямо из стен, будто призраки, выступили три воина: Локен в светло-серой броне Лунных Волков, Шарроукин в полностью черном доспехе и Санахт в багряных латах. Они окружили мечника, но тому доводилось сражаться и побеждать и при худших раскладах.
Три величайших мечника из тех, с кем сталкивался Люций… Вот такой схваткой он точно насладится.
Гарвель напал первым: пригнувшись, он нанес колющий удар гладием. Люций заблокировал выпад, крутанул запястьем и впечатал кулак в лицо Лунного Волка. Ощутимо хрустнули кости. Фантом отступил и скрылся в тенях, распавшись на фрагменты.
Шарроукин крест-накрест рассек Люцию спину парными клинками. Удержавшись от крика, сын Фулгрима развернулся и рубанул мечом по шее Гвардейца Ворона. Лезвие глубоко вошло в плоть, но Никона также сбежал в искаженный полумрак.
Щелкнув кнутом, Люций захлестнул клинок Санах-та. Пока тот пытался выдернуть оружие, воин Третьего всадил свой меч по рукоять в живот атенейца.
Призрак Санахта исчез с хриплым воем, от которого затряслись стены. Люций взревел, триумфально воздев руку с клинком, и зашелся булькающим, почти истерическим смехом. Зрачки мечника расширились от боли и свирепого наслаждения победой над всеми тремя воинами, которым когда-либо удавалось одолеть его.
Легионер перестал ухмыляться, как только увидел, что из зеркальной преграды на него смотрит еще один противник — живое воплощение совершенства, с ясным взглядом и мужественно красивыми чертами.
Люций почти забыл это лицо.
Его пальцы сами сжались на рукояти клинка.
Кнут напрягся в предвкушении дуэли.
Однажды сын Фулгрима уже изуродовал собственные черты. Сейчас он повторит процедуру, но уже не острым куском стекла, а мечом.
Покажи мне, как ты сражаешься. Покажи, как выигрываешь. 
Бросившись на отражение, Люций с размаху обрушил клинок на барьер. Оружие пробило стену, полетели осколки стекла; один из них глубоко пробороздил лицо воина.
Ему было плевать. Боль не имела значения.
Ты можешь победить кого угодно… кроме меня. 
Услышав насмешку двойника, мечник принялся неистово и безжалостно рубить прозрачную преграду. Он шагнул в ураган смертоносных фрагментов стекла — из множества порезов на лбу и щеках обильно заструилась кровь.
Кожа на лице повисла лохмотьями, разрезанные мышцы отслоились от костей.
Люций яростно взревел, и в его первобытном рыке злоба смешалась с горечью утраты.
Воин углубился в бушующий вихрь стекла и ненависти.
Осколки воссоединились у него за спиной. Прозрачная плоскость бесследно поглотила Люция, словно тот и не ходил никогда по изменчивым хрустальным коридорам.
Кристаллический лабиринт поймал очередную слабовольную жертву.

Ариман в сопровождении братьев мчался по переходам внутри пирамиды. Адепты сворачивали наугад, стараясь оторваться от ковыляющих за ними комплектов брони, наполненных прахом. Возглавлял погоню Собек, который вывел армию доспехов из разбитой стены.
Сколько бы перекрестков ни миновали легионеры, преследователи неизменно держались неподалеку. Азек направлял соратников по широким хрустальным галереям, через змеящиеся коридоры и полные отголосков сводчатые залы, где мелькали блики великого множества цветов. Казалось, сам Великий Океан давит на стекло с внешней стороны.
Насколько понимал корвид, такой вариант был вполне возможен.
Космодесантники пробовали вступить в бой, но град болтов не смутил медленно и уверенно шагающего Со-бека, а пси-атаки не задержали его бестелесное воинство.
На каждом повороте живые легионеры замечали все больше неуклюжих, похожих на автоматоны созданий в характерных латах Тысячи Сынов. По какой-то причине, вероятно, из-за эффекта подводного освещения, броня големов причудливо отливала лазурью.
— Они не остановятся, — произнес Хатхор. Он пошатывался, будто страдая от нестерпимой боли, хотя Ариман не видел, чтобы Маат получил ранение.
— Значит, и мы не должны, — бросил Толбек.
Воины немного помедлили в конце обширного чертога, из которого выходили несколько коридоров. Азек неторопливо прошелся по кругу, выставляя перед собой пульсирующую хеку.
— Посох указывает тебе, какая дорога ведет к спасению? — уточнил павонид.
— Я не ищу путь к бегству, — возразил Ариман.
— Нет? — Хатхор стоял, прижимая кулаки к животу. — А что же ты тогда ищешь?
В голосе Маата отчетливо проступило страдание.
Азек уже слышал такие измученные голоса и понял, что означают эти нотки. Другие легионеры, осознав то же, что и он, тревожно взглянули на адепта Павонидов.
— Нужный проход, — ответил корвид. — Нас направляют по лабиринту.
— Куда? — требовательно спросил Толбек. В линзах шлема пиррида мелькали огоньки, символ способностей его ордена.
— Думаю, нас ведут к центру пирамиды.
— Зачем? — спросил недавно примкнувший к ним Санахт.
— Увидев Лемюэля, я ощутил поселившуюся в нем силу, — сказал Ариман. — Она хочет, чтобы мы прошли туда. Я точно знаю.
— Тогда я задержу погоню, чтобы вы успели добраться до цели, — предложил мечник, заметив, что в зале появились неповоротливые и неукротимые воины Собека. — Найду подходящий узкий участок и остановлю их, как Львиный Император у Жарких Врат.
— Львиный Император и все его бойцы погибли, — напомнил Толбек.
— Никому не нужно жертвовать собой, — вмешался Азек, получив подсказку от сущности в хеке. — Идем дальше, все вместе.
Корвид двинулся в недра запутанного строения. Он слышал хлопанье огромных оперенных крыльев, какие-то вопли и жуткие, низкие стоны; звуки словно бы доносились из стен, но утихали, когда Ариман пытался точно определить их источник. В пирамиде не действовали известные корвиду законы перспективы и причинно-следственные связи.
Адепты продолжали идти вперед и вниз, пока, совершенно внезапно, не оказались в колоссальном невозможном чертоге — сердце лабиринта.
Кристаллические склоны зала, в котором поместилась бы сотня пирамид Фотепа, сходились в одну точку где-то над бурлящими в вышине грозовыми тучами. Копья молний пронзали воздух, омывая стены и пол мерцающими голубоватыми отсветами электрических разрядов.
Азек посмотрел вверх, и от безысходности у него упали сердца.
В воздухе, прямо под слоем облаков, неподвижно парило гигантское тело Магнуса Красного. Сраженный исполин превосходил размерами даже боевого титана класса «Император». Он висел, раскинув громадные руки и опустив голову на грудь в опаленном чернобронзовом панцире. Растрепавшиеся багряные волосы закрывали ему лицо.
Братья Аримана изумленно вскинули глаза; услышав их потрясенные вздохи, воин утратил надежду на то, что ему привиделась какая-то иллюзия.
Алая плоть примарха постепенно распадалась, как хлопья золы, в которые обращается толстый лист пергамента, сжигаемый в горниле. Над телом раскручивались завитки дыма вперемешку с мелкими тлеющими частицами: оно словно бы расплеталось на пряди энергии, и все высвобожденные потоки вливались в наполненное темной мощью создание, что висело в воздухе перед Циклопом.
Когда-то это существо было Лемюэлем Гамоном, Азек узнал его даже с расстояния в несколько сотен метров. Осколки души, облачившиеся в мясо и кости летописца, зримо светились внутри его плоти. Впитывая силу последней ипостаси Алого Короля, они словно бы росли, расширяясь за пределы фигуры человека.
Под ногами Магнуса извивались и скакали орды кошмарных демонических тварей — беспокойное море загребущих лап, раздутых буркал и скрежещущих клыков. Чудовища тянулись когтями в небо, будто хотели поймать молнию или сдернуть труп Циклопа на землю.
Уловив боковым зрением еще какое-то движение, Ариман обернулся и понял, что из внутреннего лабиринта пирамиды выходят, устало пошатываясь, прочие участники действа. Из одного прохода вырвались три Волка в инеисто-серой броне; Азек едва не рассмеялся, когда они пораженно застыли, увидев титаническое тело под сводами зала.
Из других проемов появились Дион Пром и смертный боец, сын Драконьих Народов. Следом переплетение коридоров неверными шагами покинули Камилла Шивани и Чайя Парвати. Женщины немедленно бросились навстречу друг другу, крича от радости.
Последним шел Менкаура.
Лицо адепта Корвидов напоминало кровавую маску, его скрюченные пальцы покрывала красная влага. Провидец рухнул на пол, и Ариман осознал, что его брат сам, своими руками, вырвал себе глаза. Что за ужасы, открывшиеся Менкауре в недрах лабиринта, заставили оракула ослепить себя?
— Во имя Просперо, что… — начал Толбек и умолк.
— Это действительно Магнус? — Хатхор Маат, опустившись на колени, возился дрожащими руками с креплениями шлема.
Азек не мог ответить ему и лишь кивнул Санахту. Хорошо понимая, что может от него потребоваться, мечник зашел за спину павониду.
— Да, это Магнус , — раздался дребезжащий голос, в котором не осталось ни единой человеческой нотки. — Та часть души примарха, что умерла здесь, когда его Отец нарушил обещание, данное сыну. 
Обернувшись, адепты Тысячи Сынов увидели Афоргомона, хромающего к ним со стороны лабиринта. Корпус ёкая почти развалился, внутри почерневшей оболочки вздымалась клокочущая скверна. Легионеры не понимали, как автоматон держится на ногах: все его сочленения подтекали темными маслянистыми выделениями, с каждым неровным шагом от покрытия отслаивались ржавые чешуйки металла.
— Твое время в нашем мире заканчивается, — с немалым удовлетворением произнес Ариман.
— В этом теле — да,  — отозвался демон. Теперь его речь стала напряженной и хриплой, как у умирающего человека, легкие которого заполняются кровью. — Но я не уйду. 
— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался Толбек, обходя ёкая по кругу.
— Спроси Азека, он поведает тебе. 
— Ариман, что это значит?
— Ничего, — сказал корвид. Меж тем Хатхор Маат раскрыл замки на горжете, и из-под шлема с шипением заструился пар. — Он ведет речь о соглашении, которое мы с ним давно разорвали.
Шагнув к Азеку, пиррид движением мысли возжег пламя вокруг своих ладоней.
— В недрах той горы на Терре ты поклялся, что между нами больше не будет тайн, — напомнил Толбек. — Объясни, о чем говорит демон!
Но Ариман лишь показал ему на Диона и Волков, окутанных вспышками псионического сияния: имперцы прорывались к центру зала, круша потусторонние орды.
— У нас нет на это времени, — произнес Азек, отворачиваясь от пироманта.
Тот схватил корвида за руку.
— Нет, объясни сейчас же!
Ариман осознал, что ему, возможно, придется убить Толбека, и поднялся в пятое Исчисление. При мысли о том, какой неблагодарностью братья платят ему за все, что он совершает ради их спасения, в сердцах Азека вспыхнул гнев.
— Помнишь, как на «Торкветуме» войды Дрех’йе едва не разодрали вас всех когтями?
— Да, — сказал пиррид. — И что?
— Я мог выручить вас только одним способом. — В тело корвида потекла энергия Великого Океана. — Мне пришлось заключить сделку с Афоргомоном. Иначе вы неизбежно погибли бы.
— Что ты пообещал ему?
— Одну душу.
— Чью?
— Тогда я не знал. Демон говорил загадками.
— Но теперь ты понял?
Под ёкаем подогнулись ослабевшие ноги, и он рухнул на четвереньки.
— Он понял,  — просипел автоматон, в грудной секции которого зияла дыра. — «Принц с глазами из праха, сердцем изо льда, душой из зеркал и лицом божества». 
Из корпуса ёкая сыпалась пыль и сочилась смазка, вылетали блекнущие искорки желтушного света. Через считанные секунды демоническую сущность внутри него вновь затянет в глубины имматериума. Ариман направил энергию в кисти рук, готовясь окончательно столкнуть демона в бездну распада, но Афоргомон ощутил всплеск его силы и покачал головой.
— Без меня ты потерпишь неудачу, Азек,  — прошептал ёкай, булькая горлом.
— Какая же от тебя помощь? Ты уже при смерти.
— Дай мне… то, что я хочу… и узнаешь… 
Корвид с трудом отвел взгляд от гибнущего создания.
Исполинский труп Магнуса уменьшался с каждой секундой, и соразмерно его расщеплению возрастала сила осколков в плоти летописца. Отряд Прома, сражающийся внизу, под громадным телом примарха Тысячи Сынов, все ближе подходил к центру пирамиды.
— Афоргомон говорит правду, — сказал Ариман, повернувшись к братьям. Сердца корвида обратились в холодную сталь. — Я понял, кто ему нужен.

Глава 23: Глаза из праха. Только в теории. Виновен

Бъярки неотрывно смотрел в спину Диону, вместе с ним прорубаясь через вигхтов. Другие называли их демонами, но воины Стаи знали истинное имя этих тварей. Существа с телами из гадостной смеси лоснящейся кожи и каучуковой плоти невнятно бормотали мертвящими голосами, ухали, хохотали и ревели.
Непрерывно рассекал врагов инеевый клинок Бёдвара, сверкающий морозным пламенем зимы. Слева от рунного жреца бился Раквульф; под ударами его громадного зазубренного гарпуна монстры лопались, будто мясистые бурдюки с многоцветной кровью. Ольгир Виддоусин распевал старинные саги Фенриса, орудуя клинком так, словно за ним наблюдал сам Волчий Король.
Каждым своим выпадом Волки несли возмездие, и каждый шаг приближал их к живому демоническому сосуду, который высасывал силы из парящего истукана, огромного Алого Короля.
В пяти шагах слева от Бъярки ослепительно сверкнул разряд молнии, вокруг разлетелись куски противоестественной плоти. По сетчатке Бёдвара запрыгали послеобразы, перед мысленным взором мелькнули ухмыляющиеся морды и злобные оскалы. Пару раз моргнув, воин избавился от навязчивых картин, но в тот же миг на него бросилось чудовище из сырого розового мяса. Скрюченные пальцы, похожие на паучьи лапы, потянулись к лицу рунного жреца. Тот направил в тушу врага импульс ледяной мощи Фенриса, и тварь разлетелась фонтаном лазурных ошметков.
Сотни других порождений варпа неслись в битву, топча друг друга в стремлении поскорее добраться до имперцев. Демоны хохотали, как слабоумные, разинув клыкастые пасти.
Наметанным глазом охотника Бъярки заметил прямую угрозу для одного из товарищей.
— Нагасена! — крикнул он за секунду до того, как два синекожих монстра прыгнули на смертного мечника.
Присев, Иасу крутнулся на месте и взмахнул мечом снизу вверх. Агент выпотрошил первую тварь, которая перелетела через него. Вторая, как и предполагал Бёдвар, врезалась в человека, и они вместе рухнули наземь. Запрокинув башку, монстр раздвинул челюсти, собираясь откусить Нагасене голову.
Ольгир двинул демона сабатоном в бок.
Существо взорвалось гейзером разнородного ихора. Виддоусин, не сбиваясь с шага, схватил Иасу за плечо и поставил на ноги.
Агент молча кивнул в знак благодарности, переводя дыхание.
— Не отставай, — буркнул ему Ольгир.
Дион Пром, блистая псионическим светом, прокладывал себе дорогу через воинство потусторонних чудовищ. Вокруг него вонзались в пол смертоносные копья молний, в воздухе плыл дым от сожженной плоти. Вздымая и опуская сияющие кулаки, библиарий крушил демонов, что преграждали ему путь. Наблюдая за тем, как сражается сын Ультрамара, рунный жрец видел в нем искуснейшего воина, идеально сочетающего боевую ярость с выучкой. Сухая рациональность Макрагга безупречно соединилась в нем с жаждой насилия, свойственной любому легионеру.
Бъярки испытал сожаление, но тут же подавил его.
Слуга Всеотца не имеет права потворствовать своим чувствам.
Бёдвар пригнулся при виде своры вопящих тварей, чьи тела походили на плети из лоснящейся кровоточащей плоти. Разбросанные по телам демонов пасти изрыгнули струи огня, но пси-капюшон рунного жреца вспыхнул энергией, и языки пламени угасли в метре от его тела.
Он рванулся на противников.
Размахивая клинком налево и направо, фенрисиец беспощадно истреблял пылающих монстров. Издыхая, каждый из них обдавал броню легионера ярким невещественным огнем. Предсмертные крики чудовищ напоминали Бъярки шум, с которым горящий ледовый челн тонет в океане.
— У нас есть план? — спросил Виддоусин. Броню воина покрывали маслянистые брызги радужной крови врагов.
— Ага, — сказал Бёдвар, выдергивая меч из распадающегося трупа. — Но он тебе не понравится.
— А мы доживем до его завершения? — уточнил Рак-вульф, описав вокруг себя гибельную дугу грозным нуль-копьем. Демоны понимали, что за оружие перед ними, и боялись его, но при этом весело хихикали, когда гарпун отнимал жизнь кого-то из их сородичей.
Рунный жрец посмотрел на Диона Прома. Окруженный варп-тварями, библиарий сражался, подобно самому Мстящему Сыну.
— Не все.

— Отступись, Ариман, — потребовал Толбек.
Даже Санахт — верный Санахт — смотрел на Азека со страхом.
«Сколь же низко я пал, если внушаю ужас даже моим братьям…»
— Такова плата за жизнь нашего отца, — произнес корвид, воздев посох. — Другого выхода нет.
— Что бы ни пообещал тебе демон, он лгал, — заявил пиромант. — Ты знаешь это, Азек. Нельзя доверять ни единому его слову.
— Я не доверяю, но он обладает силой, которая нужна мне сейчас, и больше, чем когда-либо.
Ариман обвел соратников взглядом. Каждый адепт владел могучим даром того или иного рода, так чем же руководствовался Афоргомон, выбирая одного из них?
Не найдя ответа, Азек подошел к павониду, который стоял на коленях, свесив голову на грудь, и резко, судорожно дышал.
— Хатхор Маат, — сказал корвид.
Легионер поднял глаза, и Ариман почти утратил решимость при виде гримасы беспримесного испуга на бледном лице брата. Мышцы Хатхора шевелились под влажной, липкой кожей, пучившейся бугорками опухолей.
— Помоги… мне… — выдавил Маат.
Толбек шагнул к нему: адепт Пирридов уже переводил свой разум в боевое состояние.
— Азек, не надо, — попросил мечник, обнажив клинки на длину ладони. — Он же один из нас.
— Скоро это изменится. Хатхора охватило перерождение плоти, его жизнь подходит к концу. Мы просто избавим его от страданий.
— Тогда позволь мне подарить ему чистую смерть, — предложил Санахт. Черный и белый клинки с мелодичным свистом покинули ножны. — Разреши Маату умереть с честью, как легионеру Тысячи Сынов, а не подношению этой… твари.
— Нет, — ответил Ариман, уже зная, что произойдет дальше.
Мечник рванулся вперед, вокруг ладоней Толбека взревело пламя.
Азек на мгновение снял обереги, сковывающие хеку, и частица мощи Алого Короля перетекла в плоть корвида — казалось, по его жилам пронесся поток жикзота.
Эффект наступил мгновенно.
Ариман сжал кулаки, и огонь пиррида бесследно угас. Толбек пошатнулся так, словно из его души вырвали нечто жизненно важное, и повалился наземь, жадно хватая воздух широко раскрытым ртом; его дыхание наполнилось могильным холодом.
Клинки Санахта повело в сторону, и корвид почувствовал досаду мечника, его гнев на взбунтовавшиеся мышцы. Ариман направил в тело воина еще один импульс энергии, и тот спазматически дернулся, будто марионетка в руках помешанного.
— Мне жаль, братья, — сказал корвид.
Афоргомон каким-то образом сумел подняться. Некогда безупречный корпус ёкая превратился в груду праха, которой не позволяли распасться только воля и вожделение демона.
— Давай же, Азек,  — прохрипел автоматон. — Сейчас или никогда! 
Крутнувшись на месте, Ариман всадил основание хеки в последнюю искорку призывного сигила, мерцающую на черепе ёкая, и закричал, вкладывая в замах всю безысходность, всю вину и раскаяние, что наполняли его сейчас.
Голова автоматона разлетелась вихрем осколков размягчившегося керамита. Тело осыпалось, развеиваясь влажной пепельной дымкой.
Над останками ёкая расплылась тень — послеобраз на сетчатке, фантом из черного света, еще секунду назад немыслимо туго скрученный внутри искусственной оболочки.
— Забирай его, и прости меня Трон! — вскричал Азек.
Сумеречная пелена обволокла Хатхора Маата и поползла внутрь него, словно облако крошечных светящихся мушек, проникающих в каждую пору кожи.
Павонид резко выпрямился и взмыл над полом, повинуясь наполняющей его потусторонней энергии. Челюсти его раздвинулись, пластины доспеха треснули под натиском изнутри: тело Хатхора разрасталось до невообразимых размеров. Рот превратился в рваную рану, окруженную лопнувшей кожей и мышцами. Жуткая щель извергла пронзительный зловещий крик, словно хором каркнула тысяча вороньих стай, и голова воина раскололась вдоль. Обе половины черепа, окруженные кровавым туманом, начали изгибаться и увеличиваться, меняя цвет с бледно-костяного на сочно-голубой.
— Что ты натворил? — воскликнул Санахт, глядя, как извивающееся тело павонида испускает яркие лучи эфирного сияния.
Хатхор резко нагнулся вперед, его спина разделилась напополам, и чудовищно раздувшиеся мышцы трансформировались в пару птичьих крыльев, которые вырвались из-под кожи в фонтанах крови и хрящей.
Новое вместилище Афоргомона продолжало расти: ноги Маата, дробясь и ломаясь, вытянулись в кошмарные, сгибающиеся назад оперенные конечности с когтистыми лапами. Два аморфных кровавых сгустка над плечами Хатхора удлинились и, перевиваясь наподобие новорожденных гадов, приняли форму вытянутых змееподобных шей. Оканчивались они бугристыми наростами, которые непрерывно колыхались, словно родильные коконы.
Из лопнувших оболочек появились на свет две головы с эбеново-черными клювами и глазами, полными неизъяснимой злобы. Они хором издали визгливый вой, расколовший реальность, и все демоны в чертоге пали ниц, выказывая почтение восставшему среди них могучему князю Пантеона.
Теперь над Ариманом возвышался двуногий крылатый монстр, чьи маховые перья отливали лазурью. Его одинаковые головы опустились, и одна вперилась в кор-вида пронзительным мертвенно-белым взглядом, а другая забормотала бесконечные нелепые вирши со скрытым смыслом.
— Ты ищешь могущества, Азек Ариман , — произнесло чудовище. — И ты получишь его. 

Пром не находил практических решений.
Никакое обучение, пройденное в Ультрамаре, не могло подготовить его к подобной битве. Легионер пробивался через полчища врагов и без разбору повергал тварей вокруг себя, как никогда яростно применяя пси-способности. С его латных перчаток срывался огонь Макрагга, который сжигал все, к чему прикасался, и демоны растекались тускло горящими лужицами воскоподобного месива.
Но из плоти поверженных монстров тут же восставали новые — хмурые существа с мрачными взглядами, разительно отличающиеся от тех, что нечеловечески верещали и хохотали секунды назад, впиваясь когтями в броню воина. Держа болтер одной рукой, Дион палил навскидку — его окружало море жутких созданий, и каждый снаряд находил цель. Вокруг по-прежнему мелькали молнии, сотрясая землю гибельными разрывами.
Библиарий поднял глаза на парящего под сводами колосса.
Тело исполина постепенно распадалось на дымные полосы, тянущиеся к осколкам души внутри Лемюэля Гамона.
«Еще немного, и он будет в зоне досягаемости».
Рядом с космодесантником вспыхнули новые разряды, свирепый шквал беспримесной энергии. Пол вздыбился, на воздух в клубах пыли взлетели громадные обломки разнородных камней. Прорываясь к цели сквозь безумие вихря, Дион перескакивал громадные разломы, что открывались у него под ногами.
Пром понятия не имел, следует ли за ним Бъярки или еще кто-нибудь. Библиарий смотрел только вперед. Он убивал и шел дальше. Шел дальше и убивал. Израсходовав почти все заряды в болтере, Дион примагнитил его к бедру и перехватил меч обеими руками.
Космодесантник шагал все медленнее: толпа демонов вокруг него уплотнилась настолько, что ему уже не удавалось с легкостью сметать неприятелей. Пром потерял счет времени, мир для него сузился до участка поля сражения, где бился Дион: до взмахов клинка, треска черепов под кулаком и сокрушительных ударов ногами. Он уже не помнил, сколько чудовищ перебил, он перестал их различать.
И все же Пром чувствовал, что твари усиливают натиск. Многие дюжины живых кошмаров с каучуковой плотью лезли по доспехам Диона, стараясь вцепиться ему в глаза ногтями-резцами.
Взревев, библиарий упал на одно колено и, вонзив меч перед собой, выкрикнул имя Жиллимана. Из клинка ринулось быстро расширяющееся кольцо синего огня, демоны вокруг Прома рассыпались горстками пепла. Пока цунами уничтожения неслось по залу, Дион поднялся на ноги и двинулся по обугленным останкам. Шагал он теперь тяжело: усилие, потребовавшееся от него при высвобождении подобной энергии, нанесло тяжкий урон телу. Но он уже добрался до цели.
Колоссальный Циклоп, которого Пром кое-как различал вверху сквозь застилающую глаза пелену, уже почти исчез, распадались последние фрагменты его тела. Под ставшей почти прозрачной кожей Лемюэля пылала украденная сила, что сжигала человека изнутри.
Отстегнув болтер, Дион поднял оружие и прицелился точно в затылок Гамону. Тело летописца ровно висело в воздухе, подрагивая от неземной мощи.
Легкая мишень.
— Теоретически: когда ты умрешь, Магнус сгинет вместе с тобой, — произнес воин.
Библиарий направил свою силу в болты. Ощущая холодную твердость металла, химические запахи топлива и взрывчатки, Псайкер напитал снаряды энергией всех известных ему гексаграмматических оберегов.
— На практике: лучше не промахнуться.
Дион быстро нажал на спуск три раза подряд.
Зачарованные болты понеслись к цели так уверенно, будто Пром выпустил их в ясный день на знакомом стрельбище.
«Один в голову, два в грудь».
Все три снаряда обратились в пепел за миг до попадания.
Лемюэль перевел взор на Диона, и при виде кипящей внизу битвы глаз одержимого вспыхнул злобным весельем. Он словно бы только сейчас понял, какую хаотическую бойню развязал.
Гамон рассмеялся с жестокостью, ужаснувшей Прома.
Бывший летописец рубанул ладонью по воздуху, и к библиарию помчалось копье невыносимо жаркого пламени.
Поразив Диона в просвет между горжетом и левым наплечником, оно углубилось в грудную полость. Часть реберного щита испарилась, основное сердце воина мгновенно рассыпалось золой. Одно из легких разлетелось в клочья, разорванное изнутри стремительным расширением перегретого воздуха.
Пси-клинок Прома раздробился на множество острейших осколков, и вихрь стали располосовал легионеру лицо. Огненное копье пробило его тело насквозь: выжгло по пути мышцы таза и сокрушило все кости между бедром и лодыжкой перед тем, как вырваться наружу вместе с нижней половиной левой голени.
Охваченный нестерпимой мукой, Дион повалился наземь. Воин хватал воздух, чувствуя, что грудь ему словно бы сдавливает когтистая лапа; организм меж тем осознал потерю главного сердца и запустил второе. Моргая, Пром старался избавиться от мелькающих перед глазами ярких пятен, пока доспех впрыскивал ему в кровь болеутоляющие средства.
Библиарий пытался пошевелить руками, но тело не слушалось — болевой шок парализовал нервную систему. Демоны вокруг мерзко заверещали и, хохоча, поскакали к Диону, чтобы растерзать обездвиженного врага.
Грудь Прома содрогнулась, как от удара молотом: заработало вспомогательное сердце, и воин страдальчески охнул. Тут же раздулось бездействовавшее доселе третье легкое, расположенное за двумя основными.
Отчаянно втянув воздух, легионер поднял болтер и надавил на спуск.
Боек щелкнул вхолостую.
— А, черт, — задыхаясь, прошептал Дион и перехватил оружие, как дубину.
Первое чудище прыгнуло на него, разинув пасть и раскинув кривые лапы. Пром отбросил тварь ударом болтера, однако на него уже мчалась целая волна когтей и зубов. Когда второй демон бросился на воина, тот уже слишком ослаб, чтобы отбиваться.
Серебристо блеснула сталь, и монстра на лету рассек остро заточенный клинок.
«Ао-Шунь».
Нагасена встал между Дионом и врагами, держа над головой Драконий Меч в классическом хвате дуэлиста.
— Вы не коснетесь его, — предупредил Йасу чудовищ.

Море демонов разошлось перед Ариманом и исполинским созданием, в которого превратился Афоргомон. Покорно отступая, твари падали на колени и выли, оглашая свою слепую, бездумную верность могучему существу. Одна голова великана постоянно металась туда-сюда, непрерывно и неразборчиво тараторя, как помешанная; она то и дело щелкала клювом, словно пытаясь поймать свои бессмысленные фразы.
Посох Азека мелко задрожал — из его глубин к поверхности поднялась энергия сущности примарха. Кор-вид ощутил металлический привкус во рту, говоривший о приближении духа генетического прародителя, осколок которого дремал в хеке с тех пор, как они покинули прошлое Старой Земли.
— Тебе хватит могущества, чтобы извлечь суть Магнуса из Лемюэля? — спросил Ариман у двуглавого гиганта.
— Нет, но оно появится у тебя. 
— О чем ты?
— Скоро поймешь. 
Грозы над ними непрерывно набирали силу, сливаясь в яростный круговорот невообразимых цветов — отражение великого Ока, что бурлило в темнейшей из ветвей Галактики. Глубины вихря кипели мощью варпа, обещая вечность преобразований, свободную от ненавистной стабильности.
От громадного тела Циклопа осталась лишь тень воспоминания, неуловимо тонкий силуэт некогда бесподобной сущности. В глазу бури парил Лемюэль, и его плоть растягивалась от силы, которой ему не следовало бы даже касаться, не то что сдерживать в себе.
Азек зашагал по воздуху, взбираясь к бывшему ученику, будто по ступеням невидимой лестницы. Раньше сама мысль о столь прямолинейном использовании пси-дара ужаснула бы Аримана, но сейчас управление гравитацией казалось детской забавой на фоне его новых способностей. Афоргомон летел рядом с ним, размахивая громадными крыльями.
Корвид вознесся на десятки, затем на сотни метров. Чем выше он поднимался, тем отчетливее понимал масштабы сотворенного здесь заклятия. Извилистые коридоры хрустального лабиринта уходили за горизонт, опоясывая всю планету. Кто знает, сколько душ уже попались в его псионические сети?
— Мои воины… — произнес Азек. — Они живы?
Безумная голова демона ответила ему:
— Да, нет, никто не знает! Может, все мертвы; почти наверняка изменились? Произойдет ли встреча? О, да. Некто язвительный и те, кого ты предаешь. Все узнают имя Аримана! 
— Говори прямо, тварь.
— Она не может,  — вмешалась другая голова. — Жуткие истины, таящиеся в Колодце Вечности, полностью лишили ее рассудка. Хотя она изрекает правду, каждый клочок ее знаний неразрывно переплетен с жестокой ложью. Чтобы отыскать нити истины, потребуется десять тысяч человеческих жизней. 
— Тогда какой мне от тебя прок?
— Зависит от того, на что ты готов пойти. 
Осознав, что существо говорит только загадочными полуправдами, Азек решил не обращать на него внимания. Поглядев вниз, Ариман увидел выстроившихся кольцом имперцев — горстку бойцов, ведущих безнадежную битву в гуще неисчислимой орды чудовищ.
Азек подумал, что столь отважные воины не заслуживают подобной гибели, но затем вспомнил, как Волки разрушали Просперо, и искорки жалости потухли у него в груди. Отряд Прома с самого начала пытался помешать корвиду; не будет ни прощения, ни милосердия тем, кто преграждает дорогу Ариману.
Таким станет его девиз, отныне и впредь.
Сила внутри Лемюэля превосходит нас. 
Голос Магнуса прозвучал в разуме Азека, и, хотя смысл слов встревожил его, само присутствие отца наполнило душу адепта ласковым теплом. Деревянная хека с адамантиевой сердцевиной нагрелась, почти незаметно подрагивая в руке корвида.
Но она обитает в человеческой плоти. Помни об этом. 
Гамон, с головы до ног окутанный эфирным пламенем, начал спускаться к Ариману. Хотя внешне легионер сохранял спокойствие, новый облик летописца изумил его: тело Лемюэля неузнаваемо изменилось, растянутое и истонченное осколками души внутри него. Из-под распадающихся слоев мышц и жира проступали почти не соединенные между собой кости. С черепа опадали хлопья обугленной кожи, сожженной адским псионическим огнем в сердце бывшего послушника.
Лемюэль обратил взор на птицеподобного демона.
— Одно из нерожденных ничтожеств, — произнес одержимый глубоким, зычным голосом, в котором звучали нотки неведомой иным мудрости. — Скажи, Азек, каким именем он назвался тебе?
— Афоргомон.
— Что ж, подходяще, — неохотно признал летописец. — Но в действительности он — Тот-Кто-Приходит-в-Назначенный-Час.
— Это всего лишь одно из моих прозваний. 
— Единственное, которое имеет значение, — произнес Гамон, и с его пальцев сорвался сгусток голубой энергии. Пернатое тело Афоргомона вспыхнуло, и великан хрипло закричал, пожираемый мерцающим огнем с маслянистым отливом. Демона окружила клетка из струй колдовского пламени, опаляющих его могучие крылья.
Извиваясь от мучительной боли, монстр верещал и бился о жгучие прутья нематериального узилища.
— Так-то лучше, — заметил не-Лемюэль. — Именно это задумывал для тебя твой хозяин и создатель.
Корвид выставил вперед посох, и одержимый улыбнулся, ощутив силу внутри хеки.
— Ариман, ты пришел, чтобы влить в меня еще один осколок души?
— Нет, и тебе это известно.
— Сын мой, я…
— Ты мне не отец! — отрезал Азек. — Только не в таком обличье.
— Ну же, ты ведь не настолько глуп. Я — все твои отцы: самонадеянные, эгоистичные, любящие, пренебрежительные, заботливые и гордые. Во мне собраны все они, ибо никто — ни смертный, ни примарх — не способен вечно быть кем-то одним.
Легионер кивнул.
— Да, Магнус Красный может воплощать в себе каждую из этих ипостасей, но он всегда отличался многогранностью. В нем идеально сочетались чувства и разум; верно, порой Алого Короля ослеплял блеск собственной гениальности, но кто я такой, чтобы в чем-то укорять его?
— Действительно, кто? Ты — сын своего отца, и конец твоего пути будет тем же, что и у него. Никто не осмелится перечить тебе, и ты не станешь слушать несогласных с тобой.
— Если ты — действительно Магнус, вернись со мной.
— На ту затерянную планету в Оке? И зачем же?
— Иначе ты погибнешь.
Одержимый рассмеялся.
— Так тебе сказал осколок в посохе?
— Это правда.
— Нет, это ложь, — возразил не-Лемюэль. — И если ты веришь в нее, то тебе прискорбно недостает понимания природы Великого Океана. Я обрел такую силу, что не умру никогда.
Бывший летописец протянул руку.
— И если ты отдашь мне то, что держишь, то я одарю тебя вечной жизнью рядом со мной.
Крепче сжав хеку, Ариман ответил:
— Не могу, ибо существо, в которое ты превратишься, не будет моим отцом.
— Твой отец, каким ты его знал, уже мертв! — резко произнес Лемюэль. — Или ты забыл? Он погиб на Просперо вместе с тысячами твоих братьев. Нынешние времена нуждаются в ином Магнусе Красном, не скованном моральными принципами, свободном от кандалов долга и ответственности. Никчемное создание, которое ты оставил в Оке Ужаса, пребывает на грани полного распада и бессвязно бредит, запертое в тюрьме своего чахнущего разума. Ты в самом деле хочешь, чтобы я вернулся к нему? Думаю, нет.
— Если не желаешь идти по своей воле, я потащу тебя силой.
Азек выбросил руку с посохом вперед.
Из хеки вырвался пучок опаляющего света, более сфокусированный, чем луч любого лазерного оружия механикусов. Отмахнувшись от него, Гамон с презрительной ухмылкой полетел к Ариману.
Корвид поднял кин-щит. Такой заслон, усиленный мощью души в посохе, мог рассеять энергию орбитальной бомбардировки.
Лемюэль разбил преграду одним ударом.
Адепта отбросило в сторону, и он едва не выпустил хеку. Предугадав следующую атаку, Ариман взмыл вверх и вбок, но веер голубоватых копий из смертоносного сияния почти зацепил его.
С пальцев легионера сорвалось пламя.
Гамон поймал все сгустки огня и поглотил их энергию.
Бывший послушник пылал ярче солнца, перерождаясь в блистающий аватар бога среди людей. В его плоти трещали кости и растягивались сухожилия.
— Тебе не одолеть меня, Азек, — сказал Лемюэль.
По телу одержимого побежали переливчатые языки пламени, и под натянутой, как на барабане, кожей проступили бледные разветвленные молнии вен. В груди Гамона возникла трещинка толщиной с волосок, из которой хлынул ослепительный звездный свет его крови.
Летописец взревел от боли и скорчился, пытаясь удержать беснующуюся в нем силу.
Ариман вспомнил слова отца — истинного отца.
«Она обитает в человеческой плоти».
Воин подлетел к Афоргомону, бьющемуся в эфирной клетке. Демона терзала невообразимая боль, усиливавшаяся при любом касании огненных прутьев.
— Дай мне обещанное могущество, — велел Азек.
Исполин начал просовывать когтистую лапу между пламенных струй. Они сжигали кожу и мышцы, но конечность медленно, по миллиметру, преодолела барьер. От нее остались лишь обугленные кости, однако хватило и этого.
Схватив лапу чудовища, Ариман закричал — в него устремился поток древних знаний. Перед мысленным взором легионера пронеслось все, что уже случилось, и все, чему еще суждено было произойти на свете. События мелькали так быстро, что корвид замечал лишь бесконечно короткие фрагменты.
Он попробовал вырваться, но костяные пальцы Афоргомона не разжимались.
— Нет, Азек,  — прогремел в черепе воина голос монстра. — Если ты потребовал моих даров, отказываться от них нельзя. 
Аримана обжигала мощь созданий варпа, родовыми муками для которых служили грезы и кошмары смертных. Нечто подобное адепт испытывал в Чертогах Вымирания, когда сила Магнуса чуть не погубила его, но ужас того момента померк в сравнении с нынешним.
Однако на сей раз Азек был не один.
Энергия его отца вливалась в легионера, перетекая из посоха и наполняя собой каждую частицу сущности Аримана. Воин почувствовал, что его личность отступает на самые дальние рубежи тела: ее вытеснял дух Циклопа, снова обретающий плоть.
Азек Ариман не выжил бы, приняв в себя могущество Афоргомона.
Поэтому его место занял Алый Король.
Корвид ощущал, как его организм растет, наполнившись эссенцией божества.
Адепт уже не мог повелевать своим телом. Этот почетный долг перешел к примарху.
По мановению руки Магнуса огненная клетка демона исчезла. Внешне двуглавый колосс напоминал тень себя прежнего: сломанные крылья поникли, обожженная плоть иссохла, но его сила не угасла.
Безумная голова затараторила бессмысленную чушь.
— Океан загрязнен единственным изъяном, что привлекает тварей, алчущих крови!  — прокричала она. — Столь великий труд разрушен из-за такой мелочи, как тщеславие! 
Описав вираж в воздухе, Лемюэль завис перед Циклопом. Осколки внутри одержимого сумели справиться с мучениями.
Лицо Гамона исказилось от ярости:
— Даже с помощью этой твари тебе не победить меня!
— Возможно, — произнес Магнус, взмахом руки приглашая противника на бой. — Но я не один, в отличие от тебя.
Воздух рядом с ним вспыхнул многоцветным пламенем, розовым, синим и золотым, но примарх в теле Азека уже сорвался с места. Ариман чувствовал, как Циклоп и Афоргомон объединяют силы, образуя действенную смесь духовной мощи примарха с демоническими энергиями. Столь колоссальное могущество опьяняло, и корвид не знал, сумеет ли Алый Король впоследствии полностью отказаться от подобного союза.
Поймав огненные ветра, Магнус завертел их вокруг себя и метнул в Лемюэля торнадо из ослепительного сияния. Тот взревел, и пламенный циклон развеялся без следа.
К примарху помчались сверкающие молнии, но он отразил каждую из них. Ощутив отголоски боли, вызванной применением столь грозной силы, Азек не удержался и закричал в недрах собственной плоти. Неужели Амон испытывал такие же страдания, когда принял в себе душу Алого Короля на Планете Чернокнижников?
Три сущности кружили под сводами зала, обмениваясь выпадами в форме стремительных вихрей эфирной энергии. Противники высвобождали свирепое пламя, чары трансформации, биомантические и пагубные заклятия; их мощь вливалась в бурю, раскалывающую бытие. Откуда-то извне доносилось странное чириканье, за пеленой вздыхали спящие боги.
Летописец безоглядно применял свои силы, желая как можно быстрее закончить битву и вобрать в себя осколок души из тела Аримана. Напряжение боя уже сказывалось на облике одержимого: по коже Лемюэля расползлась переливчатая паутинка трещин, сочащихся светом.
— Как думаешь, сколько еще ты так протянешь?  — глумливо спросил демон.
— Я успею вырвать из Азека то, что принадлежит мне.
— Ты уверен? — поинтересовался Магнус. — Это тело крепче жалкой плоти твоего вместилища.
— Тогда я избавлюсь от него и заберу твою оболочку! — прорычал бывший летописец. — А когда и она износится, найду другую!
— Значит, вот кем ты хочешь стать? Вампиром, который похищает сосуды для своего духа и меняет тела, когда они согнутся под бременем лет?
— А что еще остается? Русс сокрушил наше тело.
— Мы можем объединиться, — предложил Циклоп, протягивая руку. — Примкни ко мне, вернись к твоим сынам. Мы снова возглавим их и сами выберем путь для легиона — все вместе.
Сущность в теле Лемюэля презрительно усмехнулась.
— Разве ты не видел, что ждет нас в Мире Девяти Солнц? Ты хочешь, чтобы мы поселились в увядшем духе-мертвеце, обреченном на вечную слепоту, который воспринимает бытие лишь через окружающих? Нет, никогда!
Глаз Гамона изверг бурный поток энергии. Воздух перед ним словно бы смялся, однако Магнус успел увернуться.
Вместо него вся мощь атаки пришлась в Афоргомона.
Демонического владыку объяло пламя, обе головы пронзительно завопили от мучительной жгучей боли. Их противник принялся озираться в поисках основного врага.
Неожиданно Алый Король взмыл позади летописца и обхватил его предплечьем за шею. Свободную руку он глубоко вонзил в спину Гамона, взыскуя то, что принадлежало ему по праву.
Лемюэль закричал, выгибаясь дугой.
Они вместе рухнули с вышины — два огненных ангела, сошедшихся в битве за превосходство в их общей душе. Осколки в теле летописца пытались удержаться внутри смертной оболочки, но исход сражения был предрешен.
Магнус врезался в пол с силой божества, низвергнутого на землю из звездных чертогов. От эпицентра падения разлетелись осколки камня, взметнулась пыль. Циклоп во плоти Аримана встал над врагом, блистая от вливающейся в него силы.
Из тела стонущего Гамона хлынул ослепительный свет, ярчайший костер прозрачного багряного пламени — самой сути восстановленной души Алого Короля. Запрокинув голову, Магнус поглотил огонь и вознесся над землей.
Яростная буря наверху ринулась во все стороны, будто взорвавшись. Воля ее создателя больше не подкрепляла мрачный некрополь вокруг легионеров, и темная копия Тизки начала рушиться.
Сверху посыпались осколки стекла, похожие на клинки. Пошел мерцающий дождь из удушливой пыли.
Примарх смеялся, чувствуя могущество своей воссоединенной души.
«Еще не цельной…»
Но в Циклопе уже собралось достаточно ипостасей, чтобы он ощутил, каким был прежде и каким станет вновь, когда вберет в себя последний осколок.
Ариман осознал, что его отцу на мгновение захотелось сохранить это тело в своем распоряжении — окончательно изгнать дух сына и обрести жизнь в новой плоти.
— Нет, — произнес Магнус. — Ни за что.
Услышав, что за спиной у него приземлился Афоргомон, примарх обернулся. Высший демон стоял, понурив голову и сгорбившись от тяжелейших ран. Алый Король не обманывался видом чудовища: он знал, что порождение варпа со временем оправится.
— Получилось, как ты хотел? — спросил Циклоп.
— Неважно, чего хотел я,  — возразил Афоргомон глухим от боли голосом.
— Тогда что же имело значение?
— То, чем готов был пожертвовать твой сын, чтобы спасти тебя. 
— Слишком многим, — тихо произнес Магнус. Глядя, как разваливается ложное отражение Тизки, он постигал события, произошедшие с воинами Аримана за время их похода. — Я чувствую все, что он совершил, все, что увидел и познал. Пережитое обернется для Азека душевными муками, которые не пройдут до конца жизни.
— И погубят его,  — предрек демон.
— Возможно, — ответил Ариман, когда Алый Король вернул ему власть над телом и влился обратно в посох струей энергии. — Но не сегодня.
Подняв голову, корвид увидел, что на них падает целый город обломков — распавшиеся декорации для грандиозного представления ипостасей Магнуса. Десятки тысяч тонн стекла и камня грозили стереть все живое в порошок.
Расширив свое восприятие, Азек мысленно коснулся душ всех, кого привел на эту планету, и каждого артефакта, так или иначе связанного с Тысячей Сынов. Затем Ариман открыл для них свой разум и напитал вновь обретенной силой, точно так же, как его отец в последние мгновения Просперо.
— Пора домой, — сказал адепт.
И моргнул.

Некрополь Тизки разваливался с грохотом, достойным конца света. Лишь недавно возведенные здания рассыпались каскадами стеклянного и каменного крошева. Лемюэль наблюдал за катастрофой из воронки, которая возникла на месте их с Магнусом приземления.
Испытывая тоскливое чувство необратимости, Гамон приветствовал гибельный дождь.
Все его тело адски горело от ран внутри плоти и костей. Летописец не мог шевельнуться, но считал, что так даже лучше. Скоро для него исчезнут и сомнения, и боль, и отчаяние.
Лемюэль надеялся снова встретиться с Маликой.
Но сумеет ли жена простить ему все, что он натворил?
«Конечно, сможет».
У нее самое доброе сердце на свете. Малика примет мужа с распростертыми объятиями, и они вместе проведут вечность в бесконечно растянутом мгновении его предсмертных грез.
— Я иду к тебе, любимая, — произнес Гамон и зажмурился в последний миг перед падением обломков.
Лавина обрушилась с оглушительным грохотом, который немедленно достиг крещендо и все продолжался, пока не стало казаться, что он не стихнет уже никогда. Повсюду вокруг Лемюэля вздымалась земля, сотрясаемая чудовищными ударами. Никея словно бы пыталась стряхнуть летописца, однако ни один из фрагментов пирамиды не коснулся его.
Открыв глаз, Гамон понял, что обломки с оглушительным шумом врезаются в подрагивающий над ним псионический щит. О преграду разбивались и куски кладки размером с легионные бронемашины, и осколки стекла, похожие на громадные лезвия гильотин. Барьер не пропускал ничего, и части строения лишь рикошетили от него беспрерывным потоком. Так продолжалось неописуемо долго, но в конце концов рев обвала умолк и толчки колоссальной мощи прекратились.
— Что?.. Как?.. — забормотал Лемюэль.
Боковым зрением он различил силуэты воинов. Окровавленные и избитые, они глухо стонали от боли и тяжких усилий. Зазвучало низкое рычание и отрывистые, лающие фразы. Откуда-то донеслись женские голоса, но собеседницы плакали, поэтому Гамон не разбирал их слов.
Кое-как поднявшись, летописец задохнулся от приступа невыносимой боли в изувеченном теле. Его плоть словно бы превратилась в один громадный синяк, а кости — в трубки, наполненные битым стеклом.
— Фенрис хьольда! Ты не ошибся, рунный жрец, — сипло и растянуто проворчал кто-то за спиной у Лемюэля. — Он жив! А я готов был поспорить на мое копье, что помер.
Гамон хотел обернуться, но заскорузлая рука вцепилась ему в загривок. Что-то ярко сверкнуло, и летописец ощутил прикосновение острого клинка к шее.
— Тогда прикончим его, — предложил владелец меча.
Лемюэль узнал голос Ольгира Виддоусина.
— Нет, — запретил Бъярки. В тоне рунного жреца сквозила невыразимая изможденность: именно он воздвиг ментальный щит и спас всех имперцев от обломков. — Выпусти Гамона. Как бы мне ни хотелось, чтобы он умер здесь, у него иной вюрд.
Летописец открыл рот, собираясь что-то сказать, но Ольгир перегнулся ему через плечо и покачал головой. Лицо Волка покрывали ожоги и потеки крови.
— Тебе позволено жить, но не говорить, демонхост, — сказал он, толкая Лемюэля наземь.
Тот упал на живот и вскрикнул от боли. Перекатившись на спину, Гамон огляделся в поисках дружелюбных лиц, но не нашел таковых.
Трое фенрисийцев стояли прямо, неумолимые и несломленные, тогда как Дион Пром лежал на полу в залитых кровью доспехах. Оплавленная броня местами прикипела к телу воина, на одном из наплечников трепетала обгоревшая клятвенная лента, закрепленная восковой печатью. Казалось чудом, что библиарий выжил после таких ранений, однако Лемюэлю доводилось видеть, как легионеры переносят и более страшные повреждения.
Мечник Нагасена лежал без сознания на краю воронки. Несмотря на кошмарно обожженные руки, он крепко сжимал блистающий меч. Камилла и Чайя, как могли, оказывали агенту первую помощь.
Гамон всем сердцем обрадовался их воссоединению. Он помахал женщинам рукой; увидев это, Парвати что-то прошептала на ухо Шивани. Бывшая коллега летописца воззрилась на него с такой опаляющей ненавистью, что все надежды Лемюэля на возобновление дружбы тут же угасли. Он отвел взгляд.
Рядом с ним опустился на одно колено Бёдвар Бъярки.
Волк протянул руку, и Гамон вздрогнул в ожидании новых мук, но воин просто положил ладонь ему на сердце. По телу летописца разошелся леденящий холод Фенриса, а рунный жрец изумленно покачал головой.
— Этот смертный больше не вместилище демона, — произнес Бёдвар. — Душа Алого Короля ушла, и отныне ни одно исчадие не завладеет его плотью. Теперь он — вюрдовый морок, и его внутренний свет вечно будет отгонять темных созданий Подвселенной.
Выпрямившись, Бъярки подошел к Прому и поинтересовался:
— Можешь встать?
— Встать? — отозвался Дион искаженным от страданий голосом. — Зачем?
— Затем, что при ответе на следующий вопрос ты должен будешь смотреть мне в глаза.
Библиарий медленно кивнул и начал подниматься, опираясь на расколотый болтер. На лице воина отразилась такая боль, что Лемюэль невольно поморщился.
У Прома отсутствовала правая ступня, и встать он не сумел. Охнув, легионер вновь повалился наземь.
Бёдвар движением подбородка указал на него Виддоусину. Нагнувшись, Волк поддержал Диона, и тот благодарно кивнул фенрисийцу, опираясь на его руку.
— Какой вопрос? — уточнил Пром, встретив холодный и суровый взор Бъярки.
— Это правда?
— Что именно?
— То, что ты убиваешь своих родичей, — сказал рунный жрец. — То, что ты отнимаешь жизни братьев-легионеров, верных Всеотцу.
— О чем ты говоришь?
— Не лги мне! — потребовал Бёдвар, подступив к Диону.
Хотя фенрисиец был на полголовы ниже раненого воина, Гамону показалось, что Бъярки возвышается над Промом.
— Существо, пришедшее с багряными колдунами, рассказало нам о твоих делах, — продолжил рунный жрец, положив ладонь на грудь библиарию. — Оно почуяло, что ты виновен в смертоубийстве.
Дион насмешливо улыбнулся.
— Порождение варпа? Ни единому слову таких созданий нельзя верить.
— Йа, я мог бы согласиться с тобой, но известно, что лучшие лжецы — те, кто переплетают обман с правдой. Ты врал мне с первой нашей встречи, Дион Пром. Теперь говори честно, чем ты занимаешься на службе Малкадору.
Бёдвар постучал пальцем по рваной клятвенной ленте библиария. На броне ее удерживал кружок воска с печатью Сигиллита.
— Я знаю, что мы исполняем для него, — добавил Волк, — но просто обязан услышать, ради какой великой цели воин Ультрамара отказался от цветов своего легиона.
— Ради цели, которой тебе никогда не постичь.
— Ну да, потому что я — всего лишь дикарь из мира смерти?
— Нет. Твоя верность генетическому прародителю просто не позволила бы тебе совершать то, что из необходимости делаю я.
Бъярки едва не захохотал, но вместо этого гневно скривился.
— Ты понятия не имеешь, на что способен Шестой легион. Опыт Просперо тебя ничему не научил?
— Научил, и тому, чего ты сам не знаешь.
— Хорошо, ответь прямо: то существо сказало правду? И помни: я почувствую ложь.
Пром взглянул Бёдвару в глаза, и Лемюэль понял по лицу библиария, что тот не сомневается в способностях фенрисийца. Бъярки расплел бы любую завесу обмана за один удар сердца.
— Это правда, — признал Дион. — Я отнимал жизни братьев-легионеров, лояльных Императору.
От ужаса у летописца перехватило дыхание. Даже Бёдвар, явно ждавший такого ответа, пришел в изумление и сумел лишь отрывисто спросить:
— Зачем?
— Я не скажу.
— Почему?
— Потому что я поклялся никогда не раскрывать сути моего долга, — с тяжелым сердцем произнес библиарий. — Этот обет связывает меня крепче присяги, данной лорду Жиллиману в Преториуме, и я никогда не нарушу его, даже перед лицом палачей.
Бъярки молчал, повесив голову на грудь. Лемюэль понял, что рунный жрец обдумывает возможные последствия такого признания.
— Я — верный слуга Терры, — заключил Пром. — Больше мне нечего добавить.
Бёдвар дал некий знак Свафниру Раквульфу, после чего сказал:
— Нет, этого недостаточно. Помнишь, однажды ты спросил, не приставлен ли я следить за тобой и казнить, если ты окажешься предателем?
— В Камити-Соне, — кивнул Дион.
— Йа, — подтвердил Бъярки. — Тогда я ответил, что нас не радуют такие поручения, но мы исполняем любые приказы Волчьего Короля.
Пром открыл было рот, однако в ту же секунду Рак-вульф вонзил в него гарпун. Зазубренный адамантиевый наконечник рассек позвоночник воина и пробил вторичное сердце. Крутанув древко копья, Свафнир надавил на оружие, и острие вырвалось из середины груди библиария.
Рунный жрец и Дион встретились взглядами. Лемюэль ощутил, что между ними промелькнуло нечто, не поддающееся определению.
Раквульф выдернул гарпун из тела бывшего Ультрамарина; тот рухнул ничком, броня громко лязгнула о груду обломков.
Поднявшись на ноги, Гамой заковылял к Бёдвару. Рунный жрец обернулся к летописцу.
— Думаешь, я поступил неверно?
— Нет.
— Пожалуй, мне стоило бы убить и тебя, просто для верности.
— Но ты этого не сделаешь.
— Да, — согласился Бъярки.
— И почему же?
Фенрисиец пожал плечами.
— Вот такая странная штука — вюрд. Одни умирают, не успев пройти свой путь до конца. Другие более чем заслуживают смерти, но продолжают жить.
Сгорбившись, Волк присел на корточки. Он буквально излучал усталость, накопившуюся за время битвы.
— Мы потерпели неудачу, — сказал Бёдвар. — Во всех смыслах. Багряные колдуны возродят своего отца, и он восстанет даже более могучим, чем прежде.
Покачав головой, Лемюэль нагнулся и отцепил с доспеха Прома восковую печать с рваной лентой.
— Нет, он будет чем-то меньшим.
— С чего бы?
— Когда душа Алого Короля жила во мне, я проник в его мысли и страхи. Есть еще один осколок, который Циклоп пока не может вернуть; думаю, это самая лучшая его часть. Без нее примарх обретет всю былую силу Магнуса Красного, но не добро, когда-то жившее в нем.
Бъярки выпрямился.
— Ты точно уверен?
— Да.
— Тогда наше задание еще не окончено, — заявил рунный жрец.
Перевернув обугленную полоску бумаги, снятую с мертвого воина, Гамон прочел его имя и список свершений.
— Когда-то он был достойным человеком, — произнес летописец. — И мне следует почтить его.
Бёдвар схватил его за руку.
— Ты вернешься с нами на Терру. Сигиллит должен услышать твою историю, Лемюэль.
Гамон покачал головой.
— Я отрекаюсь от этого имени.
Свернув клятвенную ленту, летописец крепко сжал ее в кулаке.
— Отныне меня зовут Промей.

Ариман моргнул.
Побег с гибнущего Просперо на Планету Чернокнижников запомнился ему как мучительное падение сквозь воющие вихри безумия, однако перенос с Никеи больше походил на пробуждение ото сна.
Исчезла сотворенная Лемюэлем грандиозная сцена, темное отражение Тизки, но из одной яростной бури воины попали в другую. Выдохнув нагретый эфиром воздух, Азек огляделся и понял, что стоит в жалких руинах сокрушенного города из циклопических менгиров и колоссальных мегалитов. Развалины воняли кровью и смертью.
Толбек и Санахт пораженно осматривались по сторонам. Рядом с ними стоял на коленях Менкаура; обхватив голову, провидец плакал алыми слезами, текущими из ямок на месте глазниц. Игнис возвышался над телом киборга, покрытого оранжевым лаком. Нумеролог кивнул, как будто в точности предугадал их появление в данном месте.
Пропавшие в лабиринте боевые банды также вернулись вместе с Ариманом. Он уже заметил Онуриса Гекса, Киу и прочих адептов. Видя, что ауры воинов почти угасли, Азек задумался над тем, какие темные уголки их душ открыл перед ними лабиринт.
Впрочем, подобные тайны могли подождать, ведь Ариман перенес свой кабал из одного умирающего мира в другой.
Легионеры, не участвовавшие в походе, стояли по периметру круглого участка утоптанной земли внутри кольца из громадных камней. Их оплетали потоки энергии: адепты сдерживали апокалиптический шторм забвения барьером из перекрывающихся кин-щитов. Псайкеров целиком поглощало противоборство с надвигающимся концом света, и никто не обернулся поприветствовать группу Азека.
Когда Ариман увидел, как за время их отсутствия изменился примарх, у него перехватило дыхание.
— Мы опоздали, — прошептал корвид, и его слова, блеснув в воздухе, прахом осыпались с губ.
Мертвое тело Магнуса Красного недвижимо сидело внутри трона из переплетающихся золотых лоз. Перед ним стоял на коленях Амон в тряпье поверх брони, испещренной пятнами ржи и патины.
Азек шагнул к высохшему трупу генетического прародителя, но Толбек заступил ему дорогу и ткнул пылающим кулаком в центр нагрудника.
— Ты отдал одного из нас демону, — сказал адепт Пирридов, в глазах которого пылала жажда убийства. — Я не забуду этого, как и все наши братья.
— Я сделал то, что должен был! — огрызнулся Ариман, чувствуя, как силы внутри посоха тянут его вперед. — И так же буду поступать впредь. Теперь уйди с дороги!
Выждав пару секунд, Толбек все же опустил руку.
— Когда магистр войны выиграет свою кампанию, мы посчитаемся с тобой, Азек Ариман, — пообещал пиромант.
— Да будет так. А сейчас пропусти, мне нужно помочь отцу.
Как только Толбек отошел в сторону, корвид побежал к примарху, неподвижно покоящемуся внутри трона жизнеобеспечения. Его догнал Санахт, и Азек покачал головой.
— Что, ты тоже собираешься угрожать мне?
— Нет. Перед тобой стоял невозможный выбор: предать своего брата или спасти нашего отца. На твоем месте я не сумел бы принять решение. Но меня беспокоит другое…
Корвид уловил недосказанность в словах Санахта.
— Что именно?
— Ты почти не раздумывал, — сказал мечник. — Интересно, кем еще ты готов пожертвовать ради какого-нибудь важного и нужного тебе трофея? Менкаурой? Игнисом? Мной?
Промолчав, Азек замедлил шаг — они подходили к золотому саркофагу Магнуса. Амон обернулся к воинам, и Ариман, взглянув на его обезображенное лицо, с трудом скрыл изумление.
Корвид почти не имел представления, как долго продолжался их поход, но, судя по виду советника, в этом мире прошли столетия. Черты Амона казались выточенными из мореного дуба, оба глаза были затянуты бельмами.
Азек пришел в отчаяние.
«Неужели мы так задержались?»
Возможно, мятеж магистра войны уже завершился? Что же, Терра пала, или разгромленные армии Хоруса зализывают раны в какой-нибудь захолустной системе?
— Ариман, это в самом деле ты? — Голос советника прозвучал немногим громче сухого шелеста дюн.
— Да, брат, — ответил Азек.
Санахт меж тем опустился на одно колено и помог незрячему Амону встать. Когда лицо советника исказилось от боли, Ариман вспомнил, насколько ужасные раны нанес воину демон в облике Волчьего Короля, созданный из праха.
Протянув руку, Амон дотронулся до лица корвида, словно до сих пор не мог поверить, что тот реален. Советник расплакался, как только его пальцы коснулись существа из плоти и крови, а не фантома ложной надежды.
— Я даже не мечтал, что ты вернешься, брат, — сказал Амон.
— Но я здесь.
— Тебе удалось?..
Ариман воздел хеку. Светло-серое дерево вспыхнуло сиянием души Алого Короля, и мутные катаракты на глазах советника распались. Амон моргнул, у него расширились зрачки; воин прозрел после очень, очень долгой слепоты.
— Брат! — воскликнул советник, обхватив предплечье Азека в воинском рукопожатии. — Как удивительно вновь видеть тебя!
— Мне тебя тоже, — отозвался Ариман, глядя на высохшее тело их отца. — В должное время я послушаю твой рассказ обо всем, что случилось здесь, но сначала…
— Да, да. — Повернувшись, Амон повел Азека к трону.
Увидев примарха издали, корвид ужаснулся его состоянию, но вблизи картина оказалась даже более кошмарной. Магнус напоминал мумию из окостеневшей плоти, выходца с того света, полностью лишенного жизненной энергии. Некогда могучее тело Циклопа съежилось и почернело, будто разлагалось изнутри.
— Мы опоздали? — Санахт эхом повторил то, что ранее подумал Ариман. — Он уже… мертв?
— Нет, — произнес Азек. — Он еще жив, я уверен.
Поднявшись в пятое Исчисление, корвид протолкнул свое сознание через плотную, словно дубленую кожу отца. Верхний слой эпидермиса давно уже отмер и затвердел наподобие коры древнего окаменевшего дерева.
Дух Аримана углубился в тело примарха. Воин миновал безжизненные, пораженные некрозом и совершенно незнакомые ему органы, широкие трассы кровеносных сосудов и сплетения сенсорных путей, подобных которым не мог даже вообразить. Генетические творцы на службе Императора создали истинный шедевр плоти, но Азеку некогда было восхищаться их работой.
Он помчался вперед, ощутив в недрах косной оболочки биение жизни — последний огонек затухающих углей.
+Ариман?..+
Мысленная речь прозвучала так тихо, что корвид даже усомнился, действительно ли слышал ее. Прервав ментальное странствие по телу отца, он дождался повторного призыва.
+Ариман?..+
+Да, отец!+
+Я мертв?+
+Нет.+
+Но мне кажется… кажется, что я умираю.+
+Так было до моего возвращения.+
+Куда же ты уходил?+
+Вернуть твою душу.+
+Мою душу?+
+Да.+
Азек высвободил из посоха осколки Алого Короля, и они устремились через корвида, ревя, как бурный поток.
«Подобное тянется к подобному».
Легионер застонал, чувствуя, как соединенные аспекты Магнуса рвутся обрести положенное им место. Под натиском столь исполинской мощи хрупкое тонкое тело Аримана словно бы вспучивалось и растягивалось. На мгновение Азек почти пожалел Лемюэля, обычного смертного с непрочной плотью, каким-то образом сумевшего вынести подобное бремя.
Как вода заполняет колодец, так и энергия аспектов Циклопа распространилась по его организму. Словно самая действенная из панацей, она обновляла все, чего касалась, и все обновленное перерождалось. Подобно громадному зверю, просыпающемуся от долгого анабиоза, Алый Король стряхивал с себя пыль веков.
Почувствовав, что из хеки вытек последний ручеек силы, Ариман с болезненным вскриком вернул свой разум под своды черепа. Он подлетел так близко к центру псионической звезды, что негативные последствия окажутся сильнее, чем когда-либо, но ради спасения отца Азек готов был страдать вновь, сколько потребуется.
Адепт отшатнулся от трона-узилища. Золотые лозы потрескались, сгорели изнутри, и ветер унес их пепел.
«Как внизу, так и вверху».
Тело Магнуса продолжало восстанавливаться, его мертвенно-бледная кожа приобрела жаркий кирпичнокрасный тон с бронзовым отливом. Атрофированные прежде мышцы вздулись, обретая прежнюю мощь. Из груди Алого Короля донесся низкий рокот, и его броня, прежде покрытая слоями ржавчины и зеленой патины, глянцево засверкала, словно только что откованная.
Циклоп поднял массивную голову, и спутанные космы расправились в блестящую копну багряных волос, охваченную золотым венцом.
Наконец примарх открыл глаз, и Ариман опустился на колени.
Воин заплакал от радости, не стыдясь слез: к его отцу вернулся ясный и чистый взор. В зрачке Магнуса кружились отблески немыслимых цветов; только что пробужденный, он уже видел дальше и глубже, чем когда-либо удастся Азеку.
И, возможно, даже отчетливее, чем раньше.
Как только Алый Король встал с трона жизнеобеспечения, тот рассыпался неровными обломками. Циклоп снова возвышался над легионерами, будто величественное божество. Он стал выше себя прежнего: обратившись в создание безграничной силы, Магнус сбросил с плеч гнетущее бремя совести и самоограничений. Его душа возродилась, но Ариман знал, что лучшую часть примарха, его верное и справедливое сердце, вернуть не удалось.
Алый Король вспыхнул золотым светом, который помчался вовне из круга менгиров. Планета вновь подчинилась стальной воле Циклопа, удерживающей его царство от распада, и свирепые грозы стихли. Мир за пределами громадных камней начал перестраиваться, изменяя свое податливое вещество согласно желаниям Магнуса.
Изможденные адепты Тысячи Сынов, сдерживавшие натиск бурь, обернулись и пришли в восторг: их отец никогда еще не был столь могучим, блистательным и полным жизни.
Сотни легионеров подходили к отцу, желая узреть его воскрешение, и Азеку оставалось лишь догадываться, как давно воины не видели здоровым своего примарха. Они ступали тяжело, с почти ощутимой усталостью. Адепты напоминали узников, только что освобожденных из заключения длиной в жизнь, или неразумных автоматонов с отключенным управляющим мозгом.
Бойцы пребывали на грани отчаяния, но с каждым шагом, приближавшим их к Алому Королю, все новые легионеры узнавали касание его света и словно бы просыпались. Окружив кабал Азека, сотни воинов дотрагивались латными перчатками до поврежденной брони вернувшихся братьев. Происходящее напоминало сбор паломников у святыни или встречу с божьим угодником.
— Ариман, — произнес Магнус, и все адепты Тысячи Сынов обернулись на голос их повелителя.
Корвид вскочил на ноги, будто марионетка в руке кукловода. Прочие легионеры расступились, и воины Азека, гордо вскинув головы, прошагали через толпу.
Подойдя к отцу, Ариман заметил, что огромный гримуар, унесенный им с этого мира, снова висит на цепи у бедра Циклопа. Корвид не брал книгу на поверхность Никеи, однако она вернулась к Алому Королю.
Преклонив колено, Азек поклонился генетическому прародителю.
— Не надо, — сказал примарх. — Сыны мои, отныне и впредь не вставайте передо мной на колени.
Ариман выпрямился и посмотрел Магнусу в лицо.
— Все вы спасли меня, и теперь я в неоплатном долгу перед вами, — промолвил Циклоп. — Я поражен вашей отвагой и преданностью, но вынужден молить вас о новой услуге.
— Говорите! — воскликнул Азек. — Для вас мы исполним все!
— В течениях Великого Океана мне открылся путь, по которому мы должны пройти. — Слова примарха слышали все присутствующие легионеры. — Магистр войны накапливает войска для решающего штурма Солнечной системы, и мы примкнем к нему в последней великой битве на земле Терры.
Ариман долго ждал от Алого Короля речи о будущем их легиона, но… Терра? Колыбель человечества?
— Мы соберем наши звездолеты в единую армаду и полным ходом отправимся на соединение с Хорусом. Настало время Тысяче Сынов вступить в навязанную нам войну и принести гибель тем, кто пытался унизить нас!
По толпе прокатились радостные возгласы, однако Магнус продолжал говорить.
— Будьте уверены, сыны мои, в грядущие дни всех нас ждут непростые испытания. Но, когда тьма окутает вас и померкнет надежда, ищите уверенность вот в чем: я сражаюсь не за Луперкаля и не за кого-либо из моих падших братьев. Я сражаюсь не за первобытные силы, алчущие власти над Галактикой. Нет, я сражаюсь за веру в светлое будущее — за мечту, сопровождавшую первые экспедиционные флоты в плавании по Великому Океану.
Выхватив золоченый хопеш, Циклоп воздел оружие.
— Я буду биться рядом с Хорусом, пока мы не ворвемся во Дворец моего отца! И тогда, пройдя через разбитые ворота и вскрытые хранилища, я верну себе первый и величайший осколок моей души, запертый в подземельях Терры!
Девять солнц сверкнули на блестящем клинке, и девять раз отразилось в нем всевидящее око примарха.
Ариман восторженно кричал до хрипоты, видя перед собой столь уверенного, целеустремленного и полного жизни отца.
То был Магнус перерожденный.
Алый Король, увенчанный огнем.

Исход любой войны обманчив. 
Я понял это после сожжения Просперо. То же самое вскоре осознает мой отец. Можно биться отважно, честно, доблестно… и все равно проиграть. 
Хотя некоторые придерживаются старого, как мир, утверждения о том, что в войне не бывает победителей, на руинах медленно гибнущего Империума воздвигнется нечто более славное. Нечто вечное. 
Мой Планетарий. 
Накопление мудрости — непрерывный процесс. Как наши предки подарили нам базовые знания, добытые тяжкими трудами, так и мы, новые хранители цепочки преемственности, обязаны вверить ее тем, кто придет после нас. 
Несомненно, подробности надвигающейся битвы за Терру и веков кровопролития, которые неизбежно последуют за ней, сотрутся из памяти людей, когда смерть заберет последнего из тех, кто сейчас сражается на огненных рубежах. Факты о восстании Хоруса будут постепенно теряться с каждым пересказом, и однажды свидетельства очевидцев полностью сменятся простейшими мифологическими концепциями. 
Время обточит кровавые грани истины о мятеже моего брата, и неоднозначность нынешних событий падет под неудержимым напором «правды», диктуемой триумфаторами. Останется лишь детская сказочка о том, как добро победило зло. 
Я поставил себе задачу сохранить аутентичные записи о происходящем сейчас. Истину нужно спасти для потомков, но невозможно сберечь ее в искалеченных сердцах людей, которым предстоит увидеть, как горит колыбель человечества. 
В библиотеках Тизки содержалась лишь толика того, что знал легион Тысячи Сынов, — мельчайшая доля всего, что ведомо мне. Океан избранного мира я стремился засеять чем-то гораздо большим. Ни много, ни мало — совокупностью всех накопленных человечеством сведений. 
Однако Хавсер был прав, говоря об опасности пробелов в знаниях смертных. На что сможет опереться Империум, если никому в нем не будет известно, какие именно сведения мы сохранили, а какие потеряли? 
Я надеялся, что ответом станет Планетарий. 
Но порой мы игнорируем или не замечаем крошечные возмущения, считаем мелкие изъяны несущественными… 
И все они имеют далеко идущие последствия.